В подобных обстоятельствах самый лучший ответ — полная прозрачность. Темные фонды, как показывает практика, не годятся для современной политики, ибо никто не верит в их «непроницаемость», и тут никакие меры безопасности не помогают. Даже прозрачность — и та не удовлетворяет критиков; когда мы представляли фонды как партийные, пресса немедленно начинала развивать предположения на тему, что всякий, кто инвестирует в партию, преследует некую цель. До сих пор ни одна страна не сумела разработать угодную критикам систему; сомневаюсь, что это вообще возможно.
Первый наш полноценный конфликт в правительстве связан с делом Берни Экклстоуна. Разразился он сразу после рождения нашей с Сарой старшей дочери; пришлось бежать на работу всем семейством. Сара и младенец были у Шери Блэр, на втором этаже, а счастливый отец на первом этаже напрягал мозг на предмет достойной реакции. Таким образом, мой отпуск по уходу за новорожденным ребенком длился всего полтора дня. В деле Берни Экклстоуна главным нашим грехом была наша наивность. Берни Экклстоун, импресарио «Формулы-1», долгое время инвестировал в консервативную партию. Уильям Хейг даже писал к Тони — просил рыцарское звание для Экклстоуна. В ходе выборов 1997 года Экклстоун вложил в лейбористов один миллион фунтов стерлингов; мы надеялись, он станет нашим донором, как был донором консерваторов. Едва мы оказались в правительстве, Экклстоун явился в Номер 10, чтобы поговорить с премьером о «Формуле-1» и некоторых делах, с ней связанных. Первая степень важности среди этих дел принадлежала ожидающемуся запрету ЕС на рекламу табака, каковая реклама является основным источником финансирования гонок. Экклстоун предупредил Тони: дескать, запрет на рекламу табака, буде случится в ближайшее время, может вытеснить «Формулу-1» из Европы. Тони вполне убедился, что столь популярный в Британии спорт находится под угрозой, и попросил нас связаться с Министерством здравоохранения и поискать возможностей отсрочки запрета. Что мы и сделали.
Вроде ничего предосудительного; однако мы не подумали, как наши действия будут выглядеть в подаче СМИ. О встрече с Экклстоуном стало известно прессе — а что удивляться, если отдельные сотрудники Министерства здравоохранения были против отсрочки запрета? Мы же совершили ошибку — сочли это дело очень некрасивым и в надежде, что все до единой детали не всплывут, запирались до последнего. Сначала мы не раскрывали суммы инвестиции и открещивались от собственных расчетов, что Экклстоун в будущем станет нашим инвестором. Влияло на нас и нежелание Экклстоуна обнародовать эти факты. Первый вопрос был: следует ли вернуть деньги? Дерри Ирвин и Гордон Браун сочли, что не следует. Питер Мандельсон и Робин Батлер придерживались противоположного мнения. Наряду с вопросами англо-французского саммита Тони обсуждал с Гордоном и вопрос возврата денег. Решили так: пусть генеральный секретарь лейбористской партии в письменной форме задаст этот вопрос Патрику Ниллу, председателю Комитета по стандартам публичной сферы. Мы надеялись, что деньги возвращать не придется. Письмо было написано и отправлено; к нашему удивлению, Нилл посоветовал вернуть деньги.
История получилась затяжная; помню, в дневнике я привел следующее сравнение: «Будто ждешь удара в челюсть и не можешь ни уклониться, ни дать сдачи». Конечно, наши неполные ответы отнюдь не устраивали прессу; стратегия выдачи информации в час по чайной ложке наводила на мысль, что мы пытаемся скрыть нечто, тянущее на крупный скандал. Защита наша состояла в том, что Уильям Хейг по очевидным причинам не хотел поднимать дело с инвестициями на парламентских сессиях; и все-таки ущерб был велик. Нам удалось выкрутиться, лишь обнародовав все подробности; Тони еще выдал тогда журналисту Джону Хамфрису свое знаменитое: «Я — парень честный и прямой».