В европейской политике многое зависит от взаимоотношений лидеров. Например, личная неприязнь между Шрёдером и Шираком была нам на руку, по крайней мере на первых порах. В декабре 2000 года Шрёдер по телефону возмущался поведением Ширака, который только что у него гостил. Шрёдер хотел нового альянса с Британией; предлагал перед конференцией лейбористской партии организовать встречу обоих Кабинетов в Лондоне для обсуждения экономической реформы; правда, ничего из этого не вышло.
Увы, отношения Тони со Шрёдером постепенно испортились. Отчасти виной было наше легкомыслие. Тони имел привычку просить о соединении с тем или иным лидером, когда же требуемый лидер оказывался на линии, — Тони продолжал свое занятие, далеко не всегда неотложное. Лидер в это время висел на телефоне. В декабре 2003 года Шрёдер слишком часто и подолгу висел у Тони на проводе, постепенно сатанея, ибо получалось так, что Тони вытаскивал его с совещания Кабинета министров. В один прекрасный день терпение Шрёдера лопнуло — он бросил трубку. В июне 2005 года, в разгаре выборной кампании в Германии, мы совершили еще более тяжкий грех. Тони, приехав в Берлин, встретился сначала с Ангелой Меркель, кандидатом от оппозиции, вдобавок затянул встречу настолько, что опоздал к Шрёдеру. Шрёдер стоял на красном ковре у входа в здание Администрации канцлера, на виду у журналистов — ждал, когда Тони соизволит явить свою персону. Конечно, Шрёдер успел взбелениться. По признанию его переводчика, Шрёдер высказался в том смысле, что Тони — не новичок, опаздывает намеренно, иными словами, обращается со Шрёдером как с отработанным материалом и вообще разве можно так коллегу унижать. Вскоре он отомстил — на пресс-конференции, посвященной скидке для Британии на взнос в евроказну, рта не раскрыл в помощь Тони. А уж неприятие войны в Ираке, которое Шрёдер сделал частью предвыборной программы, нанесло последний удар по отношениям с Тони. Шрёдер, таким образом, снова оказался в связке с Шираком и Путиным; тройка «Россия — Германия — Франция» воскресла.
Тони предпринимал немало попыток завоевать дружбу Ширака; увы, старик всегда относился к нему с подозрением. Однажды, на англо-французском саммите, посвященном вопросам «сосуществования» — это было как раз перед президентскими выборами во Франции, — нам пришлось проявлять чудеса изворотливости, чтобы организовывать встречи с Шираком и с его премьером, социалистом Лионелем Жоспеном, претендовавшим на президентское кресло. Один француз должен был покинуть Номер 10, прежде чем туда войдет другой француз; Шираку, помнится, пришлось ждать, что, конечно, ему отнюдь не понравилось. Позднее я узнал, что Жоспен обижался — Шираку показали малыша Лео, а ему, Жоспену, этот знак доверия не был явлен. За обедом Ширак уселся справа от Тони, а Жоспен — слева. Я сидел рядом с Жоспеном — и наблюдал, как оба француза из кожи вон лезут, чтобы привлечь внимание Тони. У Ширака получалось гораздо лучше — он говорил без интонационных пауз, так что Тони просто не мог повернуться налево. Бедняге Жоспену оставалось беседовать со мной; ни я, ни он ничего не могли поделать. Мы случайно узнали, что нынче — день рождения Ширака (ему исполнялось шестьдесят девять лет), и заказали торт со свечами. Ширак не слишком обрадовался. Причина его кислой мины выяснилась позднее. Его возраст, оказывается, стал притчей во языцех во время предвыборной кампании; вероятно, в нашем торте президент Франции усмотрел намек — дескать, пора бы и на покой.
Тони выучил французский язык, когда студентом работал в парижском баре, и по праву гордился своими знаниями. Однако в 1998 году его пригласили произнести речь на Французской ассамблее. Вот это был экзамен так экзамен! Мы наняли для Тони двух преподавателей, чтобы освежить его французский. Еще на входе в здание Ассамблеи Тони сохранял видимое спокойствие; занервничал он во время встречи со спикером Лораном Фабиусом; занервничал до такой степени, что перестал вникать в происходящее — и скрывать данный факт. В Палату Тони шел точно на гильотину. Одинокий путь его лежал длинным сумрачным коридором, сквозь строй драгун в традиционной военной форме; барабанная дробь, ими выбиваемая, звучала как похоронный марш. С речью Тони справился. Выдал без запинки, на хорошем французском. Начал с пары шуток (явно не принятых в стенах Ассамблеи). Правые решили использовать речь для прояснения своей позиции. Всякий раз, когда с уст Тони срывалось словосочетание «новые лейбористы», правые громко аплодировали, а социалисты хмурились. Всякий раз, когда Тони хоть чуть «клонился влево», социалисты принимались хлопать, а правые поджимали губы. Впрочем, по частотности аплодисментов лидировали правые.