Он лежал с этим крестом и так его и не отпустил: умер, держа этот крест. Мы одели его с крестиком в руках… Так и похоронили. Хотели оставить крестик себе, но потом почувствовали, что нельзя вынуть из его руки — он с ним не расставался…
Восприняли мы эту смерть как должное: никакого протеста… Хотя, конечно, ужасно было…
Странно, вы знаете, всю его жизнь, когда мы переезжали на новую квартиру, я первым делом смотрела: а как выносить гроб отсюда? У меня всегда было чувство, что не сегодня-завтра он уйдет… Я говорила Владыке, а он мне не позволял об этом думать. Я говорю: «Я не думаю, но оно само приходит…» Почему — не знаю… какое-то предчувствие было, что он не будет жить.
Я помню, когда я его только ждала, меня поразило в житии преподобного Сергия, как одна женщина принесла своего сына и поручила ему. И сын этот умер. Она пришла к нему с негодованием и говорит: «Ведь я его тебе поручила, а ты его не уберег…» Он ее подвел к окну и говорит: «Посмотри, видишь того разбойника? Если бы Господь его не взял, видишь, во что бы он превратился?»
На меня это произвело очень большое впечатление. Я его действительно «поручила» преподобному Сергию. Мы его назвали не потому, что «Сережа» нравится, а именно в честь преподобного и поручили ему.
Ему не было трех лет, когда он перестал есть мясо. Мы шли с ним в городок рядом, на базар, и он вдруг спрашивает меня: «Мама, что такое мясо?» Я же не могу ему соврать, я должна ему объяснить. Постаралась как можно мягче и деликатнее. Пришли домой, и он не стал есть мяса… Он еще довольно долго ел ветчину, а потом как-то спросил: «Мама, что такое ветчина?» — «Это тоже мясо». — «Как жаль, я ее так любил». Когда он умирал, наш сотрудник по детскому дому привез из Парижа замечательную ветчину, несколько ломтиков (это война была, ветчина была редкостью). Я говорю: «Вот видишь, Константин Иванович тебе привез ветчину». Он посмотрел и ничего не сказал. Через какое-то время вдруг говорит: «Мама, дай мне ветчины». Я удивилась, но дала. Он взял, подержал в зубах эту ветчину, потом вынул и сказал: «Скажи Константину Ивановичу, что она очень вкусная, я очень его благодарю». Он ее так и не съел.
Как-то раз сидел он на пороге дома и вдруг говорит: «Мама, посмотри, какая птичка!» И вдруг эта птичка прилетела и села к нему на палец. Пестренькая такая, красненькая, очень красивая, маленькая. Села ему на палец, сжала лапки и… умерла. Он удивился, и я вместе с ним. «Мама, не будем ее хоронить, подождем папу». У нас стоял букет полевых цветов, и мы птичку в эти цветы посадили, пока папа пришел, посмотрел. Потом он ее похоронил…
Это трудно, конечно, пережить. Он все время повторял: «Солнышко мое, радость моя, ты только не плачь…» А потом он просил без перерыва читать ему Акафист преподобному Серафиму. Дойдут до конца — опять с начала. Или Псалтирь… Он просил: «Папа, потри мои ножки, пока еще можно…» По-видимому, от долгого лежания у него кости болели… Тридцать два дня он лежал и ничего не ел. Температура ниже сорока не опускалась. Диагноза не было. Сначала нашли на шее опухоль — железа распухла. Потом она пропала. Пришел врач и говорит: «У него воспаление в легком, через два дня будем ждать кризиса». Приходит в следующий раз — у него в другом месте… Так они «скакали», эти воспаления в легких. Рентген ему сделать не могли — отопления не было, это были первые месяцы войны, рентгенкабинет был нетоплен, был лютый мороз… И только когда его уже повезли домой умирать, его смогли просветить. Один частный врач вернулся из армии, и у него дома был рентгеновский аппарат. Его просветили, и врач нашел этот очаг, мы сами видели большое черное пятно. Он наклеил пластырь и сказал, что ему сделают пункцию и выкачают гной, но для этого надо было еще переливать кровь. Но это оказалось слишком сильно для него, и сердце не выдержало.
Француз-доктор говорил отцу Борису: «Вы знаете, я вижу, с кем я имею дело, и могу говорить с вами вполне откровенно. С точки зрения медицины ничего не потеряно, терять надежды не нужно. Но я вам как старый врач говорю: я уже познакомился с вашим сыном — это ангел, а задерживать ангелов на земле мы не имеем права. Поэтому будьте готовы к худшему».
По счастью, Господь сделал так, что мы это восприняли не как худшее, а как лучшее. Он говорил: «Я так счастлив, что я ухожу к Богу. Вы только не плачьте. Потому что, если вы будете плакать, вы будете нарушать мою радость общения с Богом». И действительно, эти его слова помогли нам. Мы похоронили сына и ни разу не задали Богу вопрос: «Господи, зачем? За что? Почему?» Понимали: так должно быть.