— Кто? — вновь не поняв, спросил Илья несколько даже испуганно.
— Сундучок! — успокоила Галина Васильевна и засмеялась.
Сундучок был дощатый, с выпуклой крышкой и железной кованой ручкой наверху, крашенный когда — то красной краской.
Илья медленно повернул ключ в замке и поднял крышку. С обратной ее стороны была приклеена огоньковская репродукция картины Решетникова «Прибыл на каникулы» — добрый дедушка и внук — суворовец у наряженной новогодней елки. Сверху, на ярко — красной шелковой ткани, лежала старая, пожелтевшая от времени открытка, на которой слились в едином порыве, подавшись куда — то вперед, русский, китаец и негр. «Да здравствует коммунизм!» — было написано внизу, а еще ниже приписано от руки корявым стариковским почерком: «Коммунистам XXI века». Илья снисходительно улыбнулся. Обратная сторона открытки была плотно заполнена ровным бисерным почерком. Чернила выцвели, но, напрягая зрение, Илья все же смог прочитать: «Как можно жить вне партии в такой великий, невиданный период? Пусть поздно, пусть после боев — но бои еще будут. В чем же радость жизни вне ВКП(б)? Ни семья, ни любовь — ничто не дает сознания полноценной жизни. Семья — это несколько человек, любовь — это один человек, а партия — это 1 600 000. Жить для семьи — это животный эгоизм, жить только для себя — позор».
С трудом управляясь одной рукой, Илья чуть не запутался в длинном шелковом полотнище советского флага. Флаг был особенный, возможно — цирковой, с таким скакали раньше по арене джигиты, и он красиво развевался. Серп и молот на алом шелке блестели настоящим золотым блеском.
Под флагом стоял массивный, тяжеленный мраморно — чугунный чернильный прибор времен хрущевских совнархозов, к которому прилагалась янтарная ручка со стальным пером и четвертинка с высохшими чернилами, а также крашенная серебрянкой гипсовая скульптура сидящего на пеньке Ленина. Под Лениным лежали книги Ленина же, Сталина, брошюры политпросвещения. Последней оказалась «Как закалялась сталь» Николая Островского — красный томик в твердом переплете. Илья внимательно посмотрел на него и вдруг прижал к губам.
Еще там был довольно объемистый полотняный, завязанный шнурком мешок. С трудом управляясь одной рукой и зубами, Илья развязал его, и на пол посыпались сушеные кусочки хлеба. Он поднял один, понюхал, лизнул даже, но есть не решился. От сухарей Илью отвлекла лежащая на самом дне жестяная коробка из — под зубного порошка, в которой что — то весело гремело. Он стал открывать ее, прижав к груди, но коробка выскочила, раскрылась в воздухе, из нее вылетели вставные челюсти и, клацая зубами, упали на пол. Илья смотрел на них испуганно и брезгливо.
На маленьком, работающем и ночью привокзальном базарчике стояла сонная тишина, когда вдруг, ослепив торговцев светом фар, подъехал и остановился вблизи черный «мерседес». За «мерседесом» встал и «субурбан». Владимир Иванович выскочил первым, за ним, опаздывая, охрана. Базарчик мгновенно проснулся, оживился, обрадовался.
— Печенкин…
— Печенкин!
— Печенкин! — шептали и восклицали слева и справа нервно, восторженно и приветливо. Ему предлагали купить пиво и водку. «Не пью — зашился», — шутливо отвечал Владимир Иванович; сигареты — «Не курю — завязал»; воблу — «Соленое врачи не велят». И на каждую такую шутку ночные торговцы отзывались радостным смехом.
Стремительно и целеустремленно Печенкин двигался к двум торгующим семечками бабам. Одна была старая, другая молодая, обе большие — в ватниках, толстых платках и мужицких кирзовых сапогах. Они смотрели на приближающегося Печенкина и улыбались: старая — радостно и открыто, не стесняясь своего щербатого рта, молодая — смущенно, кося в сторону глазами.
— Чегой — то я тебя здесь не видал, — весело и дружелюбно обратился Печенкин к молодой и, ухватив из ее большого дерматинового мешка несколько семечек, стал пробовать их на вкус. — А Егоровна где?
— Померла, — ответила молодая и махнула рукой для убедительности.
— Жалко, — сказал Печенкин, пробуя семечки из стоящего рядом точно такого же мешка старой торговки.
— Это невестка ее, она теперь заместо Егоровны, — объяснила старая, наблюдая за реакцией дорогого покупателя.
— А — а, — понимающе протянул Печенкин и, глядя озорно на молодую, поинтересовался: — Муж — то пьет?
Та бросила в ответ прямой и укоризненный взгляд:
— Пьет, а как же! — И снова скосила глаза в сторону.
Владимир Иванович брал по нескольку семечек то из мешка молодой, то из мешка старой, но никак не мог определить, чьи — лучше. Сомнение и озабоченность были в глазах Печенкина, но при этом он еще и продолжал разговор: