— А ты скажи ему… скажи… Как его звать?
— Витька! — Молодая во второй раз махнула для убедительности рукой.
— Ну вот… скажи ему: «Вить, не пей, пожалуйста…» А тебя как звать? — Печенкин брал семечку двумя пальцами, раскусывал, сплевывал шелуху себе под ноги и мелко — мелко жевал, прислушиваясь к вкусовым ощущениям.
Молодая вспыхнула и назвалась:
— Лиза!
— Ну вот, Лиз, скажи ему: «Вить, не пей, пожалуйста, а?» Он и бросит…
— Бросит, — устало усмехнулась молодая.
— Бросит! Я тебе говорю — бросит! — заглядывая ей в глаза, убеждающе заговорил Печенкин. — Я, например, тоже пил… А мне моя сказала: «Володь, не пей, а?» Ну я и бросил.
Молодая колебалась, не зная, верить или нет.
— Да он шутит! — выкрикнула старая. — Он всегда тут у нас шутит! — И засмеялась, широко разевая рот: — А — ха — ха — ха!
Печенкин усмехнулся, мотнул головой, отказываясь спорить, и, так и не определив, чьи семечки лучше, оттопырил карман пиджака и скомандовал:
— Ладно, сыпьте по стаканчику!
Илья ходил взад — вперед по своей комнате, прижимая к груди больную руку и кривясь от боли, повторял вслух как заклинание:
— Как можно жить вне партии в такой великий невиданный период? Пусть поздно, пусть после боев, но бои еще будут…
И вдруг услышал голос приближающегося отца, который тоже повторял странные слова, причем говорил он их громко, зычно, словно выступал перед публикой:
— Экспорт — импорт! Это вещи отсюда туда, а оттуда сюда! Экспорт — импорт! Это вещи отсюда туда, а оттуда сюда! Экспорт — импорт!
Взгляд Ильи заметался по комнате, он торопливо выключил свет, кинулся на диван, укрылся пледом с головой и замер.
Владимир Иванович открыл дверь, включил свет и, не обнаруживая сына, проговорил удивленно:
— Экспорт — импорт…
Но, заметив под пледом очертания лежащего тела, улыбнулся и, подходя, спросил — озорно и насмешливо:
— Что это ты там делаешь, сынок?
Илья не отозвался, и тогда, взяв плед за край, Печенкин сорвал его.
Илья лежал на спине, поджав ноги и прижимая к груди руку.
— Болит? — спросил отец.
— Нет, — преодолевая боль, ответил сын.
— Нет, — недовольно повторил отец. — Жалко, если не болит. Надо, чтоб болела! Чтоб не совал ее куда не следует!
Рассеянно глянув на лежащие на столе предметы из сундучка, Владимир Иванович переключился на другую тему:
— А мне мать сегодня на работу звонит: «Не волнуйся, Володя, наш сын коммунист!» Я говорю: «А чего я должен волноваться?! Чего я должен волноваться?! Пусть он кто угодно будет, только чтоб без членовредительства…»
Печенкин подошел к столу, постучал ногтем по полой скульптуре Ленина, взял из раскрытого мешка сухарик, бросил его в рот, громко и весело захрустел и спросил:
— В Швейцарии сушил, к подполью готовился?
Илья не ответил, лишь молча сел на диван, но Печенкину, похоже, и не нужен был его ответ.
— Я тебе сейчас скажу, ты расстроишься, но я все равно скажу, — заговорил Владимир Иванович громко и убежденно. — Нет тут ни коммунистов, ни демократов! Мне, когда в Москве, в Кремле, приз вручали — «Рыцарь российского бизнеса», я им знаешь как сказал: «Мы не белые, мы не красные, мы придонские!» Пять минут хлопали! Аплодировали…
Печенкин замолчал, успокаиваясь, пристально посмотрел на гипсового Ленина и воскликнул:
— Это ж Григорича наследство! А я все думаю, где это я видел? Ты представляешь, мы этот дом построили, пора переезжать, а как ему сказать — не знаем! Сказали — дом отдыха. Так он бродил все тут, местную парторганизацию искал. И хлеб в столовой тырил зачем — то…
Он задумчиво посмотрел на мешок с сухарями, пытаясь связать воспоминания и реальность, но новые воспоминания отвлекли:
— И челюсти свои все прятал…
Сундучок стоял на полу, и, присев к нему, Владимир Иванович продолжил свои воспоминания:
— Открываешь утром сахарницу — сахарку в чай посыпать, а там они лежат… Помер — так и не нашли, а новые не стали заказывать, все равно вроде… В гробу лежал, как младенчик, товарищ председатель Губчека…
Красный шелк знамени Печенкин измерил деловито и по — хозяйски — от кончика пальцев до плеча.
— Раз… два… три… Оно самое, точно. Это когда Василь Григорич в третий раз овдовел, он пошел к четвертой свататься. Бурковская была такая, циркачка, Герой Соцтруда… Конный цирк, еще до революции начинала. Ноги, ты не поверишь, — поросенок трехпудовый пробежит, она не заметит. Ну вот… Не было Григорича всю ночь, а утром он это знамя принес.