Хлопали минут десять… Ну если не десять, то пять точно. Печенкин был счастлив. Это был его день.
торжественно выводил хор.
— Вот гимн так гимн! — обратился Печенкин к митрополиту. — И слова и музыка!
Митрополит мелко закивал.
— Ну, наш был не хуже, — подключился губернатор. — Помните, как Роднина под него плакала? На весь мир…
— Мотив хороший, а слова? — выдвинул довод Владимир Иванович.
— Слова тоже хорошие. — Губернатор стоял на своем.
Владимир Иванович не стал дальше спорить — не потому, что боялся испортить настроение, это было невозможно, просто он отвлекся, переведя взгляд с хрусталя часовни на гранит памятника Ленину, окончательно утверждаясь в собственной правоте: одно другому не мешает. А в том, что Ленин, получалось, указывал рукой на храм, в этом тоже был свой смысл. И преемственность поколений, и покаяние, и терпимость — все эти слова, которые Владимир Иванович не то чтобы не любил, но не очень хорошо понимал и как — то их стеснялся, — все это было теперь на Заводской площади, присутствовало, имело место.
В небе громко громыхнуло, и сразу вдруг потемнело. Народ внизу заволновался.
— Не будет дождя! — громко проговорил Владимир Иванович и нахмурил брови, вспомнив, что нет здесь родных и близких: у Галины Васильевны был приступ мигрени, Гелю он даже не приглашал, потому что знал, что она все равно откажется, а Илья только усмехнулся в ответ на предложение, чем обидел и разозлил.
— Пора! — решительно проговорил Илья, разматывая красное знамя на длинном тонком древке. Знамя было шелковое, то самое — из дедушкиного сундучка, цирковое.
Ким и Анджела Дэвис смотрели на Илью растерянно, не веря, похоже, в то, что задуманное им произойдет. Они стояли в пустом переулке рядом с площадью, откуда доносились голоса хора. Илья торопливо натянул на голову бандитско — омоновскую шапочку с прорезями для глаз и, подняв знамя, стремительно побежал вперед — к людям, стоящим на Заводской площади.
Дул сильный встречный ветер, и знамя сразу расправилось и затрепетало. Илья бежал прямо на толпу, и толпа его испугалась, подалась назад, расступилась. Он вошел в людскую массу, как нож входит в масло, разделив ее на две половины, и теперь это было две толпы: над одной возвышался Ленин, над другой — православный крест.
Среди начальства первым оценил происходящее губернатор. Он просиял и воскликнул, одобряя:
— А вот это хорошо придумано!
Митрополит подслеповато сощурился, вытянул цыплячью шею и, передернув плечами, крякнул, как будто выпил мерный стаканчик горькой микстуры.
Печенкин наблюдал за бегущим знаменосцем неподвижно и бесстрастно.
Хор сбился: казаки еще кое — как пели, а белогвардейцы уже даже не раскрывали ртов.
— Да здравствует коммунизм! — звонко прокричал на бегу Илья, и после этого замолчали и казаки. На Заводской площади стало совсем тихо. Милиционеры вертели головами, но не пытались задержать бегущего, думая, видимо, что так и должно быть.
Илья уходил и — ушел, выбежав из толпы и скрывшись за углом стоящего на краю площади дома.
— Заср — ранец, — прорычал сквозь сжатые зубы Печенкин.
Глава шестнадцатая
БОЙ БЕЗ ПРАВИЛ И ДО ПОБЕДНОГО КОНЦА
В юности Владимир Иванович занимался боксом и даже стал кандидатом в мастера. Званием своим он гордился и, стараясь ему соответствовать, поддерживал спортивную форму. Время от времени, когда было настроение, устраивались публичные поединки с кем — нибудь из коллег по бизнесу или из ближайшего окружения, чаще из охраны. Для этого на поляне среди сосен, неподалеку от кинотеатра «Октябрь» натягивались канаты боксерского ринга, Седой снимал пиджак и галстук и надевал черную судейскую бабочку, собиралась веселая, возбужденная публика: гости и домочадцы, и — начиналось…
Обычно поединок случался неожиданно, без объявления, ночью, после насыщенного дня, когда Печенкину удавалось сделать что — то особенно важное или, наоборот, не удавалось. Вот и в день торжественного открытия храма, вернувшись поздно домой, вместо того чтобы пойти, по обыкновению, в кино, Владимир Иванович приказал натягивать канаты.