Илья не знал про эту отцовскую забаву, точнее, знал — по письмам матери, но забыл и, идя к дому, с удивлением смотрел на ярко освещенный квадрат, где метались два добровольных гладиатора и бесновались окружившие ринг зрители.
Илья узнал сначала рыжего охранника, потом отца и, поколебавшись, направился к ним.
Это был странный бой. Печенкин был боксером, а рыжий — борцом — самбистом, и экипированы они были соответственно: Владимир Иванович — в трусах и старой, как видно, мемориальной майке с каким — то линялым спортивным знаком на груди, его противник — в подпоясанной крепкой самбистской куртке.
Это был странный бой: Печенкин бил, стараясь свалить, рыжий хватал, пытаясь заломать. Судил Седой. Большинство болело за хозяина:
— Давайте, Владимир Иванович!
— Бейте, Владимир Иванович!
— Эх, Владимир Иванович!
Кричали громко, то искренне радуясь, то неподдельно сокрушаясь.
— Молодец, рыжий! Дави боксера! — заорал Илья, подходя к месту боя.
Стоящие впереди болельщики удивленно оглянулись, увидели Илью, стали смущенно здороваться, называя его по имени — отчеству и пропуская вперед.
И боксер, и самбист сражались нешуточно и уже порядком устали — первому никак не удавалось ударить, второму свалить.
— Дави, рыжий, дави капиталиста! — закричал Илья.
Владимир Иванович услышал, коротко взглянул туда, но тут же почувствовал на своей шее цепкую пятерню самбиста.
— Вали, рыжий, вали! — завизжал Илья.
Рыжий и впрямь валил Печенкина, и голос Ильи в этот момент был единственным, остальные молчали.
Владимира Ивановича спасло то, что его шея и ладонь рыжего были мокрыми от пота, он не вывернулся, а выскользнул. Растерявшись, рыжий на мгновение раскрылся и тут же получил точный и сильный удар в челюсть. Его ослабшие колени подогнулись, взгляд рассредоточился. Дело было сделано, но Печенкин сгоряча ткнул противника в лоб, и тот опрокинулся на спину.
Все закричали, празднуя победу, и только Илья резко повернулся и стал смотреть в противоположную сторону.
Печенкин победно кружил по рингу и выкрикивал:
— Самбо! Тьфу ваше самбо! И каратэ тоже тьфу! И кун — фу, и фу — сю, и го — мо — жо — прямо в жо — тьфу! И все ваши черные пояса против майки мастера спорта СССР — тьфу!
Владимир Иванович преувеличил свое спортивное звание, но никто, разумеется, не стал его поправлять.
Держа за руки победителя и побежденного, Седой торжественно объявил:
— Победил мастер спорта СССР Владимир Печенкин, Придонск, «Трудовые резервы», — и вскинул руку Печенкина вверх. Зрители закричали, засвистели, зааплодировали, и тут же заиграл советский гимн — это тоже была традиция.
На глазах Ильи выступили слезы.
— Эй, ты, коммуняка, иди сюда! — весело и грозно проорал Печенкин.
Илья не двинулся.
— Слышь, что ль! — требовал улыбающийся Владимир Иванович, перекрикивая гремящий на всю катушку гимн СССР.
— Вас папа зовет, Илья Владимирович, — трогая за локоть, услужливо подсказали стоящие рядом.
Илья повернулся. Он улыбался, но с места не двигался.
— Иди — иди, не бойся, звезду на груди вырезать не стану, — подбодрил отец. — Звездану один раз, и все!
— Я не боюсь. — Илья хотел, видимо, сказать громко, но почему — то получилось тихо, и направился к рингу.
Вокруг смеялись — осторожно и немного нервно. Илья подлез под канаты и остановился напротив отца. Владимир Иванович подскочил, широко размахнулся, и Илья испуганно зажмурился. Печенкин не ударил, он и не собирался бить, а сердито закричал:
— Никогда не делай этого! Не закрывай глаза перед ударом! Это первое правило! Знаешь, как я от этого избавился? Мячик теннисный привязываешь за бечевку и стоишь. Он качается, а ты уклоняешься. Но глаза не закрываешь. Понял?
Илья кивнул.
Печенкин захохотал:
— А теперь учись удар держать! Но тут никакой теории, только в бою, только в бою! Ну — ка! Нилыч, надень на него перчатки.
Пока Седой, глядя насмешливо, всовывал в перчатки слабые безвольные руки Ильи, Печенкин вновь, как после победы, заходил кругами по рингу и закричал, обращаясь к публике, куражась:
— Матч века! Отец — капиталист против сына — коммуниста! Бой без правил и до победного конца!
Он повернулся к Илье и вдруг замолчал и замер. За спиной сына стояла Галина Васильевна — в длинном, до земли, зеленом халате, с влажной повязкой на лбу.