У наших друзей был собственный дом напротив почтамта. Они нам сказали: «Вы домой это все не носите, а то люди увидят, что вы тащите домой такое количество продовольствия, вам это совсем не нужно. Жулики увидят… оставьте все у нас».
Когда мы пришли получать, нас спрашивают:
— От кого это?
— Не знаем, там у нас никого нет…
— А мы вам скажем. Это вам посылает мистер Крон.
— А, мистер Крон! — сказала мама. — Да, я такого знавала, но мне и в голову не могло прийти, что он мог нам послать посылку, мы с ним так мало знакомы…
В общем, выдали нам эти посылки, и мы отнесли их в дом на Варшавской улице, напротив почтамта. Конечно, материальная помощь была колоссальная. Вся комната была завалена пшеном, причем пшено было отборное, как крыжовник, как смородина… Я помню, к учительнице на именины я понес мешочек с пшеном в подарок… К батюшке на исповедь пришел — мешочек пшена принес… Это была своего рода разменная монета, как теперь пол-литра…
Пришли мы в этот «ОВИР».
— К отцу едете?
— Нет, мы об отце ничего не знаем, — нагло врем.
— Вы что, газет не читаете?
— Газеты читаем, но вы мало о нем пишете. Что он там делает, мы не знаем, восемь лет он нам никакой помощи не оказывал. Писать он нам не писал, ничего не знаем…
В общем, через три дня нам дали разрешение на выезд. Но папа, решив, что нас не выпускают, из Финляндии уже уехал. А второй раз он не имел права туда приехать, потому что эмигранты имели право только раз в году посещать Финляндию.
Вот мы сели и поехали. Мамина сестра довезла нас до границы (Белый остров, по-моему, был) и потом ушла. Мы с сестрой переехали через границу, на следующей станции вошла крупная тетенька: «Здравствуйте, я ваша тетя!» — «Очень приятно!» — «К папе едете?» Тут уж можно было открытым текстом говорить.
Приехали в Финляндию и пробыли там пятнадцать дней. За это время нам выхлопотали французские документы, где президент Французской республики «специально рекомендует всем французским властям оказывать особое внимание двум детям, которые едут в одиночестве». На пароходе у моей сестры сделалась морская болезнь, она трое суток лежала в каюте и не позволяла мне выйти. Я отлучался только по очень «срочным» делам и сразу же возвращался назад. А обедать — нет… Мы ехали трое суток без еды… По классу «люкс» ехали — пароход был такой «показательный».
По счастью я, как выходец из советской России, был очень благоразумный. Я вспомнил свое детство и купил в дорогу хрустящие хлебцы и большую чайную колбасу. И еще нам принесли шоколаду на дорогу и конфет — всем этим мы питались. Никто не пришел поинтересоваться, как дети едут в одиночестве, почему они не приходят обедать, почему они не приходят ужинать…
Пароход наш задержался, мы приехали с опозданием на шесть часов. Вышел на палубу — тут и папа стоит!.. Узнал его… Сестра не узнала, а я узнал сразу, хотя впервые увидел его в штатском (всегда я видел его только в форме, а тут он — в пальто и шляпе). Я машу рукой. Слезли на берег, папа говорит: «Вы так сильно опоздали, что наш поезд на Берлин уже ушел. У меня билеты куплены на Берлин, а из Берлина — на Париж. Но раз такое дело, надо сейчас поесть».
Ну, раз мы приехали в Германию, будем есть кислую капусту, сосиски и пить пиво, естественно. Папа очень обрадовался, мы пошли в ресторанчик при вокзале. Взяли кислую капусту с сосисками, чудное мюнхенское пиво. А потом сели на какой-то следующий поезд, который нас довез до Берлина. Тут выяснилось, что и на наш парижский поезд мы тоже опоздали. Но в Берлине два вокзала — главный и маленький, около зоопарка, и мы сможем поймать наш поезд на маленьком. Сели в такси, погнали на тот вокзал — поезд уже двигался. Мы на ходу тюки покидали, вскочили и поехали.