В Париж мы благополучно приехали тринадцатого числа, во второй половине дня. Заехали в винный магазин, купили несколько бутылок шампанского, потом поехали к тете — она снимала маленькую меблированную двухкомнатную квартиру где-то за городом. Приехали — там полон дом народу: во-первых, двоюродные братья и сестры, а во-вторых, у тети было очень много родных, причем все очень «высокопоставленные» — я к такому обществу не очень привык. Нас все встречают, рады: «Вот, слава Богу, вырвались из советской России, приехали благополучно, живы-здоровы!»
Моя сестра осталась жить с тетей и ее дочками, а меня папа взял к себе. Он снимал комнату, где мы прожили недели две, наверное. А тем временем мы искали себе — и наконец нашли — пятикомнатную квартиру в доме около Венценского парка, на берегу озера. Этот дом начал строиться до войны 1914 года и был недостроен. Только после войны его стали достраивать. Лестницы были не установлены, полы не положены, камины не поставлены… Когда мы въехали в эту квартиру, ее надо было срочно меблировать, а денег у тети было не очень много, у папы и того меньше. В общем, ходили по старьевщикам, покупали оказионную мебель. Пять комнат: папе комната, тете комната, комната для девочек, комната для мальчиков и столовая. Ванная, кухня — все как полагается.
В один из вечеров папа меня спрашивает:
— Скажи, а что ты собираешься делать, кем ты собираешься быть?
Меня как-то никто об этом никогда не спрашивал, но мне мой путь казался уже указанным.
— Я больше всего хотел бы быть священником, я узнал, что в Париже открылся Богословский институт, я бы лучше всего поступил в этот институт.
Папа говорит:
— Ну знаешь… это у тебя детская болезнь… В твоем возрасте все хотят быть или балеринами, или пожарными, или монахами. Это несерьезно. Мне очень трудно содержать восемь человек, деньги подходят к концу… Я буду работать шофером такси — я учусь сейчас вождению и улицам, ремонту машины и всему прочему, но… содержать восемь человек мне очень трудно. Вот Санька, — (двоюродный брат), — будет поступать в Электромеханический институт, поступай с ним вместе. Тогда мы втроем всех как-то будем вытягивать.
Я говорю:
— Папа, Санька окончил русскую гимназию в Финляндии, у него законченное среднее образование. Кроме того, он владеет французским языком, не очень блестяще, но все-таки. Я французский не знаю, я вышел из второго класса второй ступени (а это седьмой класс), так что у меня в лучшем случае семилетка. Я никогда не изучал химию, никогда не изучал интегралы и дифференциалы — куда же я пойду в институт? Ну… раз надо, значит, надо…
Меня послали в деревню, в одну русскую семью, которая сразу встала на такие рельсы: «С Россией покончено, нечего детям портить карьеру, мы теперь французы, и все у нас французское, говорим только по-французски, общаемся по-французски, о России забудем, чтобы никакой ностальгии у нас не было». И вот я попал в эту атмосферу — в глухую провинцию… Это был сумасшедший дом, где наш доктор, бывший морской врач, занимал пост заместителя начальника по терапии. Я у них жил, говорил только по-французски, изучал французский язык и к лету приехал домой, в Париж.
Для меня Россия была Россия, а не «Совдепия», та самая Россия, в которой я жил, родился. Она видоизменялась постепенно, но ведь все меняется… для меня это была Россия, которую я потерял. Кроме того, мои близкие — моя бабушка, тети, кузины… И — моя церковная будущность… Папа не сочувствовал этому. Стали мы с братом поступать в институт.
Расскажу немного, как я учился. Институт был частный. Директор института был в плену у австрийцев в 1914 году, и русские войска его освободили. Поэтому он считал себя пожизненно обязанным русским и исключительно заботливо к ним относился. Система баллов была двадцатибалльная, но выше шестнадцати баллов никому не давали. Считалось, что на двадцать баллов знает Господь Бог, на девятнадцать — министр культуры, на восемнадцать — директор института, на семнадцать — преподаватели и только на шестнадцать может знать первый ученик. Учиться было очень трудно. Вступительные экзамены я кое-как «перевалил», потому что я был довольно силен в математике. Мы поступили, директор нас «подпихивал, подтягивал», мы учились. Я выезжал в основном на «моих» предметах: математика, алгебра, тригонометрия, электромеханика. В практических работах — в ателье, в мастерских, в лабораторных работах — мы старались изо всех сил. Двоюродный брат очень хорошо чертил, хорошо рисовал, он и для себя и для меня делал чертежи и схемы. За три года мы с ним институт закончили. По правде говоря, это только называлось — «институт», но это был скорее техникум, а не институт. Те, кто хотели дальше учиться, могли идти в государственный институт и еще год или два там учиться. Но с нас хватило и этого.