Падаю! О, протяни мне руку.
...Вновь разобьюсь о частицу “не”
Я — обреченная на разлуку
И на балтийский закат в окне.
Но при всем трагизме она бесстрашный аналитик своей кармы, она диагност и исследователь жизни. Слово ЖИЗНЬ присутствует почти в каждом ее стихотворении, сигналя о трепете перед бездной нежизни и об отчаянном взрыве протеста и отвращения к этому страху.
...Кажется, над поэтом постоянно тяготеет нечто, сковывающее ее волю, ее свободолюбивую натуру. И с этим-то “нечто” идет спор, диалог, напоминающий самозаклятие, открещивание и бегство — чаще всего в детство, в прошлое.
Мы подростки, мы прыгнули в кузов.
И — вперед, и — в поход, и — в побег!
Но было бы глубоко неверным говорить о Т. Бек как о кромешном интроверте, погруженном только в свои душевные переживания и внутренние образы. Запах московских улиц, город с его лязгом и шумом, полуденным светом, и толпами, и неповторимыми персонажами его обитателей реализуется в ее стихах объемно, красочно, фактурно. Таких стихов не много, но они своей цветностью, подъемом удачно оживляют серо-стальную палитру общего настроения сборника.
Сюда же можно отнести и своеобразные мини-пьесы с участием двух героев, полные воздуха и многомерности человеческих взаимоотношений. Это совершенно иная грань сборника, эти сценки, сделанные как бы одним росчерком пера или одним мазком кисти, где внутренний мир переходит во внешний и, наоборот, где, кажется, ничего не происходит — и происходит многое, а предметы и детали обстановки не менее красноречивы, чем речь персонажей этих мизансцен.
В этой стеганой куртке, похожей на праздничный ватник,
Ты принес мне подарок — копилку для медных монет, —
Мой возлюбленный (нет! соревнитель, соперник, соратник),
Бедуин, и алхимик, и милостью Божьей поэт.
Я сама не своя... Я сама не твоя... Но тебе лишь
Раскрываю нутро, где царят паутина и пыль.
Ты мне веришь, скажи? Ты мне веришь? (Конечно, не веришь.)
Настоялась брусника — откроем хмельную бутыль.
— Как ты жил до меня, — расскажи в произвольном порядке.
— Чур-чура, — отвечаешь. — Сегодня рассказчица — ты.
...Мы — отсталые дети: нам только бы жмурки да прятки.
Лишь судьба, как орлица, с небесной глядит высоты,
Я закутаюсь в шаль, создавая умышленный образ,
Ты набьешь самокрутку опасно-лихим табаком.
...А за окнами солнце набухло, как зреющий колос,
И рассвет, точно песня, тоскует незнамо по ком.
Вот на таких элегических “окнах” отдыхает беспокойная натура поэтессы. Отдыхает ли? Ибо и здесь: “Судьба, как орлица, с небесной глядит высоты”.
Кажется, что Эрато, муза любовной поэзии, — нежеланная гостья на страницах этой книги. Поэтесса старается изо всех сил табуировать слово любовь, поскольку (как часто она уверяет) все уже в прошлом и остается только яростная, неубывающая ностальгия по лучшим, но и “ужасным” временам. Несколько стихотворений грозно драматизированы образом надвигающейся старости. Впрочем, сколь юн у этой “старости” темперамент!
Ты — моя бывшая радость, моя прошлая страсть и ярость,
Преодоленный хаос... Всё! Я тебя разлюбила.
И ежели это — старость, то, значит, да здравствует старость:
Сухая, опрятная, трезвая — без замашек дебила.
............................................................
И ежели это — финиш, то, значит, да здравствует финиш.
О, как над его территорией прекрасно прощальное солнце!
Однако констатация “финиша” не убеждает ни ее, ни читателя, ибо накат страстного чувства вдруг сметает все условные возрастные границы:
Это — купол небес голубой,
Это — жизнь — как божественный промах...
И такая разлука с тобой,
Что кириллица стонет в проломах.
А жажда жизни по-прежнему призывает пытать темную бездну грядущего языческими вопрошаниями, наугад бросая их, как руны (вспомним скандинавские корни поэтессы), в надежде прочесть предначертания судьбы в отзвучиях этих вопросов: “Кто там — Кащей или добрый колдун?”; “Будет грядущее пусто ли, тесно ли?”; “Это что ж там: тучи ли, рыбы ли, / В синем небе? Яснбы ли соколы?”.