Размышляя о рациональном и иррациональном в природе человека, вчитываясь в труды философов-детерминистов и индетерминистов, проходя по всему спектру мировоззрений — от “свободы как осознанной необходимости” до экзистенциалистского бунта против всеобщей необходимости, — обратившись к выводам ученых-психоаналитиков и к произведениям Достоевского, автор книги делает вывод, с которым трудно не согласиться: “Человек, эмансипируясь от Бога, тут же впадает в зависимость от собственных страстей, представлений, амбиций, от лжесвидетельств „лжеименного разума”, от природы, от социума, от государства. Этот род зависимости основывается на том, что человек превращается в вещь в ряду других вещей. Она вся укладывается в пределы дольнего мира, наличного бытия, не выходя за его пределы”.
Среди многих глубоких мыслей первой части книги хочется выделить особенно актуальные сегодня — о свободе выбора и абсолютной свободе.
Критикуя “редуцированное и суженное” понимание свободы, О. Николаева показывает, что “свобода выбора не является исчерпывающей формой человеческой свободы (ибо та превышает всякий выбор), она включена в нее как низший категориальный момент, подлежащий претворению и преображению в высшую форму”.
Не потускнели мысли русских философов XX века о парадоксах свободы, о двух ее ликах, двух качествах — “безосновной” свободе в “ничто” и свободе, укорененной в добре, свободе во Христе. О. Николаева — и это свойство всей книги — не просто цитирует, она размышляет, ищет опору, спорит, дополняет опытом нашей текущей современности. Как личное убеждение звучит вывод: “Свобода, понимаемая как абсолютная ценность, может при столкновении безжалостно сокрушить все иные человеческие ценности, опрокинуть всю их иерархию, сделаться тираном. Любой внутренний и общественный либертинаж в конце концов оборачивается деспотией своеволия, убивающей свободу”; “Свобода, избирающая высшую абсолютную ценность, которой может быть только Единый, Личный, Живой Бог, преображает в себе все низшие стороны — то есть свободу произвола, свободу выбора, отрицательную свободу”.
Книга О. Николаевой полемична по отношению к тем, кто надеялся и надеется на активизм, представляющий “свою миссию как более гуманную — милосердную, возвышающую и освобождающую человека, — чем миссия Христа”. Результаты кровавых утопий, принудительного счастья еще не забыты.
Точно фиксируются в книге и многочисленные современные попытки — от коммунистов до либералов и диссидентов — “адаптировать Христа к духу времени”, представить Его своим предшественником или сообщником. “Такое утилитарное использование темы Христовой свободы, — пишет О. Николаева, — неизбежно отсекает все лишнее, не идущее к делу. Невостребованной оказывается та царственная Христова свобода, которая призвана нас освободить как раз от рабства систем и теорий, стихий и утопий, страстей и фантазий... грехов и болезней...” Автор стремится помочь современному человеку своим свидетельством радостной, счастливой, освобождающей веры. Дух Святой учит человека свободе: все возможно верующему (Мр. 9: 23).
Вторая часть книги называется “Православие и творчество”1. Тема творчества — центральная для О. Николаевой: от Творения мира до художественного творчества современного писателя. О. Николаева — поэт, и ей особенно важно понять способность к творчеству как богоподобие. “Православие богословски оправдывает творчество трояким путем: исповедуя Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым (Символ веры), признавая в человеке образ и подобие Божие, утверждая догмат иконопочитания”.
Опираясь на святоотеческую мысль, автор трактует богоподобие в творчестве как проникновение в природу вещей, вербализацию их сущности — то, что в Священном Писании называется наречением имени: “Господь Бог образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных, и привел [их] к человеку, чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы, как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей” (Быт. 2: 19 — 20). (В XX веке “Адамово призвание” неоднократно интерпретировалось как прерогатива искусства. В какой-то мере это так. Но О. Николаева права, когда утверждает, что в наибольшей степени такое прозрение открывается в людях святой жизни — подвижниках и молитвенниках.) Другой важный аспект — “творчество вещей из ничего” (Григорий Палама). Для понимания всех видов творчества, в том числе в искусстве, важно, что “человек, созданный по подобию своего Творца, творит не существующие до того в мире образы, однако не из совершенного небытия, а вызывая их к жизни из некоего умопостигаемого мира и давая им бытие в мире эмпирическом”. И наконец, высшая форма творчества — “умное делание”, “умное художество”, преображающее человеческое естество.