Размышляя над творчеством в искусстве, О. Николаева убедительно пишет о губительности для искусства иллюстративности, о диалектике творческого порыва и христианского смирения. Но далеко не все в этих главах удалось автору. Без ответа остался вопрос, поставленный на стр. 240: “Может ли быть творцом человек, сознательно отвергающий Христа и Его свободу?” Наивны рассуждения о форме и содержании произведения. В главе “Логос творчества” автор пытается дать единое объяснение столь разнопорядковым моментам творческого процесса, как вариативность сюжета романа, диктат языка в понимании Бродского, молитва Гайдна о вдохновении. В стихотворение Ахматовой “Муза” О. Николаева вчитывает то, чего там никогда не было: и истончение плоти, и стояние на грани жизни и небытия, и инстинкты блудного сына, и смирение. Жаль, что та мера тщательности, к которой читатель привык на предыдущих страницах, здесь не удержана.
Прояснив понятия свободы и творчества на метафизической глубине, О. Николаева рассматривает их употребление и значение в современной культуре. Начинает она с априорных установок сознания большой части интеллигенции, которые “сами, будучи раз и навсегда приняты на веру, притязают на статус высшей проверочной инстанции”. Убедительно показано, как из чтения трудов В. Соловьева, Н. Бердяева, В. Розанова и других философов русского религиозного Ренессанса вырастали в современном интеллигентском сознании аксиомы: “творчество есть самовыражение”; “творчество есть альтернатива спасения”; “творчество несовместимо с какими-либо догматами и канонами”; “творчество есть богоборчество”; “творчество несовместимо со смирением”; “творческая личность жертвенна”; “творец есть Творец”; “порок живописен, а добродетель так тускла”. При этом в усвоении интеллигенцией русской философии видна последовательная избирательность: “В основе принципа либеральной цензуры такого рода лежит неприятие всего, что так или иначе напоминает ей о Православной Церкви”.
О. Николаева остроумно подмечает проекции явлений из психологической и политической жизни в сферу сакральную (“репрессивность” церковного устава, “тоталитаризм” “атавистического” церковного обряда, “твердолобая косность” догматического мышления, наличие “посредников” в общении с Богом и т. п.). Эти стереотипы с помощью СМИ утверждаются в массовом сознании, закрывая его для христианского миропонимания и открывая постмодернистскому.
О. Николаева говорит о том, о чем говорят и все современные теоретики и практики постмодернизма: постмодернизм — не столько общекультурное течение или направление искусства, сколько новый тип мироощущения, “духовное состояние” (У. Эко). Согласна она и с тем, что эпоха, в которую мы живем, может быть названа постмодернистской. Но, в отличие от апологетов постмодернизма как “транскультурного и мультирелигиозного феномена”2 или от тех, кто принимает “состояние постмодерна” как неизбежное, безальтернативное глобальное состояние цивилизации, О. Николаева с христианских позиций стремится проанализировать причины и механизмы постмодернизации всей страны. В своей попытке различения духов она не одинока. Вспомним хотя бы сопротивление “потоку века” А. И. Солженицына. Многое из того, о чем говорит автор книги, читатель уже знает, но его захватывает ход аргументации, бесстрашная последовательность, отмечающая сущностное сходство изысканно-интеллектуального литературного текста и вульгарного шоу, надоедливой телерекламы.
Постмодернистское освобождение от “угрозы метафизики” прослеживается во всех сферах культуры — от утверждения свободы человеческого “я” как, по слову автора, “радикального манипулирования осколками бытия” до увлечения языческими верованиями; от “конца стиля” (Б. Парамонов) до деспотизма политкорректности; от отрицания “репрессирующей нормы” до манифестации духовных, душевных и телесных извращений как нормы. Но как бы ни старался постмодернизм, представляющий себя как “кожу времени”3, уйти от “вертикали”, от метафизических вопросов, они перед ним стоят. О. Николаева дает понять, что бесконечно дробящаяся реальность постмодернизма, упоение виртуальной реальностью, уход в психоделическую реальность связаны с неосознанным чувством богооставленности, со страхом смерти.