Осип и Надежда Мандельштамы в рассказах современников. Вступительная статья, подготовка текстов, составление и комментарии О. С. Фигурновой, М. В. Фигурновой. М., Издательство “Наталис”, 2002, 544 стр.
После “Бесед с М. М. Бахтиным”, “Анны Ахматовой в записях Дувакина”, воспоминаний Н. В. Тимофеева-Ресовского и воспоминаний А. В. Азарх-Грановской — это издание является, очевидно, пятой по счету большой книгой, составленной на основе аудиособрания легендарного В. Д. Дувакина. Причем фамилия Фигурновых присутствует не только в сборнике “Осип и Надежда...”.
Дело в том, что настоящую книгу (а здесь к дувакинским записям — большой частью — добавлены интервью, сделанные уже совсем в новое время, что и стало раздражителем) наши филологические критики достаточно дружно (и, кажется, не без оснований) отругали4. Я же в данном случае с читательской благодарностью поприветствую факт ее появления. В ней много ценного, главным образом за счет работы именно Дувакина и рассеянных по тому интереснейших комментариев вкупе с изобразительными материалами. Может, она и перегружена, но собрана весьма тщательно. Что до проблемы личного участия, собственного засвечивания в деле, где ты заведомо “второе лицо”, она будет всегда. Решение, видимо, зависит от природных качеств личности, как-то: наличия/отсутствия честолюбия, способности к осознанию своего подлинного места, вкуса и ума, наконец.
В сюжете “Мандельштамы — Герштейн” все по местам расставит только время и терпение читателей. А пока я мог бы предложить, буде надвинется возможность переиздания, добавить в “Осипа и Надежду...” — специальным небольшим приложением — эти самые ругательные рецензии. С комментариями. Тем более что в книге действительно много личного.
Вернемся назад. Нам важно понимать, о чем мы узнаём благодаря этому уникальному жанру — аудиомемуарам. Не забуду, как знаменитый звукоархивист Лев Шилов5 напомнил на очередных Ахматовских чтениях, что именно благодаря дувакинским записям мы знаем, например, кто именно стоял однажды в тюремной очереди за спиной Ахматовой в “страшные годы ежовщины”, знаем имя той женщины, которая запечатлена в “Реквиеме” вопросом: “А это вы можете описать?” Или о том удивительном факте, что к 1940 году (первому публичному выступлению Ахматовой после восемнадцатилетнего молчания) публика... напрочь забыла о существовании такого поэта. Все это узналось благодаря магнитофону и описанной выше личной инициативе записывающего.
К 200-летию Боратынского. Сборник материалов международной научной конференции, состоявшейся 21 — 23 февраля 2000 года. (Москва — Мураново). М., ИМЛИ РАН, 2002, 367 стр.
Ожидание тиражной публикации отдельного сборника докладов на симпозиуме или конференции становится похоже на прогноз погоды или расписание электричек: обещанный дождь бесконечно переносится, средства не поспевают за целями и т. п. “Перед тобой таков отныне свет, но в нем тебе грядущей жатвы нет!”
Впрочем, ждали-то “всего” два с половиной года. И — поспело аккурат к выходу первого тома собрания сочинений.
В предисловии к сборнику Сергей Бочаров очертил некоторые темы, в общем-то, “долгосрочные” для науки о Боратынском: Пушкин, Тютчев и даже такая проблема, как написание фамилии героя. Вечный сюжет задал в первой же публикации Юрий Кублановский — в своем “Одиночестве Баратынского”. Между прочим, он говорит здесь о схожести драмы поэта и трагедии... Гоголя, “попытавшегося прикрыть черную дыру, всасывающую все святое”. При разности характеров трагедии, “глубинная природа их „безумия”” кажется сегодняшнему стихотворцу однотипной.
И так — через многажды затверженные вехи — движутся ученые читатели Боратынского вглубь его загадки. Вглубь его боли. “Точкой опоры” здесь может быть рассмотрение какой-нибудь отдельной лексемы или широкий анализ лирики, описание так называемого “Казанского” архива Боратынских или рассказ о строительстве дома поэта в Муранове, иконографический сюжет или родословная легенда. Намереваясь говорить о заключительной строке стихотворения Боратынского “Недоносок” — до 1914 года оскопленной цензурой, — С. Г. Бочаров6 подготавливает читателя к осмыслению, что “именно в собственно боратынском, остром, необезвреженном и никому тогда не известном подлиннике строка чудесным образом резонировала в дальнейшем движении нашей литературы”.