Помню утро: стою на дороге, ловлю попутку — деваться мне некуда, кроме как добираться в Тель-Авив, в Министерство абсорбции.
Первым остановился один типичный “дос” на “фольксвагене”. И — с ходу, едва отъехали, стал запускать лапу куда его не просили. Я и выдала все, что о нем, поганце, думаю. Он немедленно остановил тачку и выпихнул меня на шоссе... Интересно, что потом он оказался нашим соседом по подъезду. В нашем поселении — я, как вы, наверное, поняли по номеру телефона, живу в поселении под Иерусалимом... Да, соседушка... Приветливый, вежливый... Жена такая квелая, пятеро детей...
— И как же вы общаетесь?
— Ну что вы, он же меня не узнал! Меня узнать невозможно: я — религиозная женщина, в парике, в надлежащем прикиде... Так на чем я?.. Да — дорога, зимнее утро, холод собачий... Я в короткой юбчонке и кофточке... Вторым попался пожилой марокканец, который начал с того же. И я что-то, знаете, — замерзла, что ли? — расплакалась: ну, думаю, во что я превратилась, если при взгляде на меня у мужиков только одна мысль и возникает. И говорю ему: “А если б твоей дочери такое предложили? Если б она, вот так, чужая всем, голодная, без копейки денег, зависела на дороге от доброй воли проезжего кобеля?..” Тогда он поменялся в лице, остановил машину у придорожного ларька, купил мне питу, довез до самого министерства и напоследок сунул в руку мятую двадцатку... Знаете, у этих простых восточных людей гораздо мягче сердце, чем у нас...
...Ну, не буду я морочить вам голову своими дальнейшими похождениями — они вполне омерзительны...
В конце концов я узнала, что где-то у хабадников можно приткнуться в таком их общежитии, что ли, нечто вроде ешивы для девушек. Но, конечно, без комедии с униформой не обойтись — знаете, эти платья с длинными рукавами в самую жару, эти черные колготки в июле... Пришла я, значит, стою на лестничной площадке четвертого этажа у них там, где мне разъясняют условия приема, и думаю: да ладно, что мне, впервой прикинуться ради крыши над головой, нормальной еды! И как только вот этими самыми гнусными словами подумала, тут же ноги у меня подкосились и я покатилась по лестнице вниз, чуть не до первого этажа.
— Споткнулась?
— Да нет... Это мне дали понять, что я последнее терпение вычерпала и дальше чтоб, мол, не обижалась... Ну, я все правильно обычно понимаю...
Во-от... и, знаете... стала я там тихонько жить, учиться... очень всех сторонилась поначалу, потом немного отошла... Вижу, девчонки и эти... училки их... вроде не брезгуют мной, а ведь я так по-садистски сразу все им о себе рассказала! Нет, вижу — не брезгуют... И в конце концов поняла, что только эти люди, которым все обо мне известно, только они приняли меня всем сердцем, несмотря ни на что, и любят меня, и... это единственное место и единственная часть общества, где меня готовы принять такой, какая я есть... Прошло еще полгода, и я сказала: сватайте меня...
Она помолчала мгновение и легко проговорила:
— Вот, собственно, и все... Муж у меня очень хороший человек, программист, умница, так что все у меня отлично... Вот и живем...
— Он из религиозной семьи? — спросила я.
— Да нет, он... он, понимаете, своеобразный человек... Полурусский-полукореец... Прошел гиюр, стал евреем...
Я вспомнила, по какому поводу ей позвонила, вспомнила дурацкий ее вопрос в прямом эфире. Дурацкий — на фоне всей ее жизни...
— А сколько у вас детей?
— Трое с половиной, — сказала она. — Четвертый родится через пять месяцев...
Собственно, разговор был исчерпан, история кончена, листок, лежащий передо мною на телефонном столике, исчиркан беглыми закорючками... Надо было прощаться. Я стала говорить какие-то слова, которые, как мне казалось, она хотела услышать. Но она перебила.
— Все у меня в порядке... — повторила задумчиво. — Все у меня хорошо... Хороший муж, спокойный, мягкий, добрый человек... Только, конечно, никогда не смогу я его полюбить.
— Почему?! — воскликнула я, потрясенная упрямством этой несмиренной женщины.
— Душа чужая... — проговорила она хрипатым, старческим своим голосом. — Душа-то чужая...