— Кто это?! — крикнул он, обмирая от страха. — Кто?!
— Никто, — ответила она спокойно, не глядя на него. — Ты же слышал — ошиблись номером... Резо, не забудь куртку. Твоя спортивная кепка у меня в сумочке...
И до самолета не проронила ни слова, что было для него самым страшным.
Он провожал их до трапа, расцеловал сына, повернулся к жене и сказал хрипло и умоляюще:
— Нина, душа моя...
Она молча пошла вверх по трапу. Он смотрел вслед, бессознательно, сквозь сжимающий сердце страх любуясь ее великолепной осанкой. На последней ступени она обернулась и сказала спокойно и властно:
— Давид! Я жду тебя...
... — Понимаешь, — говорил он, — днем еще ничего. Друзья, суета, дела всякие... А ночи боюсь. Боюсь уснуть... Стоит мне закрыть глаза — она уходит от меня по трапу самолета... Ее царственная спина, прекрасней которой я не видел в жизни... И каждую ночь она оборачивается... Она оборачивается и говорит мне:
— Давид! Я жду тебя...
7
ДВОЕ НА КРЫШЕ
Мне очень нравилась эта девочка. В шестом классе мы сидели за одной партой, а в седьмом ее пересадили. Но каждый день после школы мы возвращались домой одной дорогой, хотя для этого мне приходилось делать приличный крюк.
Она жила на Кашгарке, в одном из тех огромных коммунальных ташкентских дворов, застроенных кривыми мазанками, которых как и где придется налепили после войны эвакуированные.
Я очень любил эту дорогу с Наташей. Сначала мы шли по бульвару, засаженному карагачами и платанами, потом — мимо старого узбекского кладбища, заросшего травой, потом поднимались на взгорок, с которого ее двор открывался весь целиком, с веревками, груженными бельем, играющей ребятней и косыми, крытыми черным толем крышами низеньких сараев.
В тот день она торопилась домой и была радостно возбуждена: ждала отца из дальней какой-то поездки. И всю дорогу приговаривала:
— Вот приду, а папа дома!
Просто ни о чем другом в тот день не могла говорить — даже досадно было.
Когда взобрались на горку и внизу, как всегда, открылся весь ее двор, с черными заплатами толевых крыш, мы остановились как вкопанные: сначала увидели толпу во дворе, машину “скорой помощи” и милицейский “воронок”...
А потом заметили этих двоих на крыше сарая.
Мужчина и женщина лежали рядом в спокойных позах, как бы отдыхая, и между ними так же спокойно лежала двустволка.
Наташа вдруг вскрикнула, заплакала и побежала вниз. Она узнала этих двоих издалека. А я еще несколько мгновений не мог сдвинуться с места. Меня потрясли покой и красота их тел. Касаясь головами друг друга, вольно раскинув руки, посреди причитаний и суеты двора, они лежали на черной крыше сарая, как на уплывающем в небо плоту.
Наконец я спустился вниз и подошел к воротам, в которых собралась толпа, и услышал, как соседка рассказывала кому-то:
— Что на него нашло — не знаю, так хорошо жили! То ли застал ее с кем, то ли она велела ему собраться и уйти... кто уж сейчас может знать! Видели только, как выскочил он за ней с двустволкой... Она бегала от него по двору, кричала: “Саша, ты бредишь! Ты бредишь, Саша!!” Потом по лесенке взлетела на крышу сарая. А он поднял так ружье, прицелился и выстрелил. Ну, она упала молчком, даже пикнуть не успела... Он же стрелок, спортсмен... все, бывало, на соревнованиях... Ну и взобрался к ней на крышу, обхватил этак ее голову — и как завоет! Господи, и страшно как завыл, словно как пес! Мы хотели подойти к нему, кричали снизу: “Саша, Саша, миленький, брось ружье!” Никого не подпускал. Всех нас, при ком вырос вот в этом самом дворе, на мушке держал. Ну а уж когда “воронок” во двор въехал, он себя-то и порешил...
Она еще говорила, что вот оставил, безумец, дочь круглой сиротой... Я огляделся, ища глазами Наташу... ее нигде не было, должно быть, соседи увели... Побрел назад, поднялся на взгорок и долго еще, пока не забрали их, смотрел, как на крыше сарая уплывали в небо мужчина и женщина, погибшие так загадочно и страшно.
Придя домой, я лег на диван в столовой и, отвернувшись к стене, долго лежал, не в силах думать ни о чем другом.
Впервые в своей жизни я видел мертвых. И они не внушали страха, наоборот, — они были прекрасны, хотя в то время я, конечно, не мыслил такими словами и вообще не слишком отдавал отчет в своих переживаниях. “И это — смерть? — думал я. — Смерть... Так вот она какая...”