«Сумма» — за свободную мысль. СПб., Издательство журнала «Звезда», 2002, 720 стр.
После Вейза и Реати другими глазами смотришь на этот увесистый том. Первая-то, давняя мысль была другой: Боже мой, куда все делось? Стояли дурацкие времена, убогие советские 70-е годы — а внутри их была интенсивная духовная жизнь, было ненасильственное сопротивление режиму, был тот возвышенный идеализм, который заставлял пренебрегать опасностью, иногда смертельной, ради того, чтобы высказать истину. В 1979–1982 годах в Ленинграде Сергей и Нина Масловы выпускали машинописный реферативный журнал «Сумма» («СИГМА»). Собирали бесцензурный там- и тутиздат. Печатали отрывки из запретных книг, статей и заметок. Впечатляет емкость этого тома, включившего восемь номеров журнала. Как будто вся проблематика русского освободительного движения той поры сконцентрирована здесь. Настоящий большой кусок духовной жизни, с десятками имен, насыщенный идеями. Свободные люди в рабской стране. Свободные мнения и споры.
Наступил новый век — и где оне?.. В архивном издании «Звезды», выпущенном тиражом 700 экземпляров?.. Так я думал. А потом прочитал Вейза и Реати и решил, что никуда оно не делось. Просто дух живет, где хочет. Сегодня здесь, а завтра там. Да и что значит на весах вечности минута интеллектуального прозябания, духовной прострации? Тем более, что ситуация, кажется, вот-вот изменится. Уже меняется. Может быть, нижеследующий опус служит тому примером.
Григорий Ревзин. Очерки по философии архитектурной формы. М., О.Г.И., 2002, 144 стр.
Воинствующий индивидуализм архитектурного обозревателя «Коммерсанта» сопрягается с коллизией духовного одиночества, которое почти неизбежно маячит на горизонте современного искателя истины. Одиночество как осознанная, концептуальная основа творчества — не вообще и не в принципе, а сегодня и сейчас, как ответ на вызов расы, среды и момента. Такова позиция Ревзина. «В постсоветской ситуации гуманитарные размышления оказываются частным делом размышляющего и предпринимаются им на свой страх и риск; a priori они никому не нужны, a posteriori, возможно, они кому-то еще понадобятся. Но это не вопрос научных институтов или научных школ, распад которых в 90-е годы составлял фон написания настоящих очерков, а вопрос личного интереса и личного риска. Так вот, нам хотелось бы понять архитектурную критику как предприятие, которым человек занимается на свой страх и риск, исходя из своих внутренних коллизий». В этом уединении вполне органично выглядит понимание архитектуры как экзистенциального жеста, как ответа на «центральный вызов бытия». Таков исследовательский посыл Ревзина. «Метод анализа экзистенциальных стратегий для автора — это попытка выстроить картину архитектурного творчества как ряд ответов на вызов смерти». Ни больше ни меньше. Разворачивается он, на мой взгляд, красиво и радует догадками автора, которые сразу же начинают казаться бесспорными. В архитектуре переживание смерти переводится в пространственные образы, подчиненные самой общей схеме: есть «мир этот», в котором мы живем, есть «тот», в котором мы умерли (в европейской традиции — «мир неких высших сущностей»). Стиль эпохи («глобалитет») — ее, эпохи, разговор со смертью. Эпоха разрабатывает сценарии разговора, «типовые экзистенциальные стратегии» увековечивания себя в форме. В самом общем виде их немного. Одна — остановка времени, когда архитектура противостоит протеканию времени и уничтожает его последствия. «…мы получаем вечное наслаждение на краю бездны — бездна присутствует, но найден способ туда не падать». Другая — стратегия переселения в мир иной. Смерть до смерти, «чтобы после нее ничего не изменилось»… Рассуждает автор и об извечной русской бесформенности. Он связывает ее с православием. Сие почти тавтологично, но более сомнительно.