Да каким же? — начинаешь испытывать нетерпение.
Ну вот: “19 марта де Голль сделал правительственное заявление, в котором обещал признать результаты волеизъявления героического алжирского народа. Заявление было в пользу восставших масс; о нем подробно рассказало советское радио. Моя беременная мама, уже на сносях, вполуха послушала сообщение диктора, но никакого значения ему не придала”. А между тем: “Если бы ей объяснили, что решение далекого генерала аукнется в жизни ее будущего сына, она бы насторожилась. Потому что сын — это важно, важнее всего на свете. Но никто не объяснил”.
Объяснил ли автор? Очень приблизительно (если не считать того, что в 90-х годах он волей случая оказался в том же Эвиане): “Без маленьких людей нет большой истории; их она приносит в жертву, ими управляет, от них зависит”.
Кто бы спорил.
“Маленьким людям” — родным и близким — посвящена немалая часть повествования, здесь Архангельский делает святое дело, большинством из нас давно забытое, — восстанавливает родословную (последний из удачных примеров в этом жанре — “Жизнь Иванова” Льва Аннинского), и здесь он выходит далеко за рамки 1962-го — и в прошлое, и в будущее. Рано или поздно понимаешь, что нет никакого такого отдельно взятого 1962-го — все течет и меняется, мистика цифр не работает: в 1961-м полетел в космос Гагарин, в 1963-м убили Кеннеди, в 1964-м сместили Хрущева.
Да хоть про себя — можно же написать текст под названием “1956” (год моего рождения) — чего там только не было! — и ХХ съезд, и “оттепель”, и восстание в Венгрии, и очередная ближневосточная война, и роспуск колхозов в Польше. А какие тексты в этом же роде могут еще быть написаны! — “1941”, “1945”, “1953”. “1985”, наконец, и совсем недолго до 1991-го.
Можно сказать Архангельскому: твой сакральный 1962-й произрос из моего 1956-го, но и мне в свою очередь скажут, что мой 1956-й произрос из их 1941-го, 1945-го, 1953-го, и это справедливо.
И вот что, между прочим, очень важно по дороге к “базовым ценностям”: свободный человек должен знать и ценить свою личную историю, должен уметь вплести ее в историю страны, в которой живет, да и всего мира. Для этого хотя бы географию надо знать, и даже помнить экзотические имена — У Тан, Не Вин, Эйхман или Микоян, который не только колбаса и сосиски.
В пространстве “1962” куда теплее, чем в дистиллированной атмосфере “Базовых ценностей”, — видно, что писано для себя (ну, для сына — какая разница?). Здесь дается объем не очень-то раскладывающейся по умственным полочкам, естественной жизни, здесь “возможны варианты”, и они время от времени нарушают внешнюю, навязанную логику замысла, что всегда хорошо.
“Рожденные в года глухие” — отчего ж так непримиримо это звучало у Блока, ведь каждый из прошедших был по-своему звонок? — мы все равно не вправе “пути не помнить своего”.
Хотя помнить, конечно, труднее, чем просто жить.
Александр Агеев.
Биография поэта как факт языка
Лев Лосев. Иосиф Бродский. Опыт литературной биографии. М., “Молодая гвардия”, 2006, 448 стр., с ил. (“Жизнь замечательных людей”).
В начале февраля 1996 года мне позвонила подруга и после двух-трех фраз настороженно спросила:
— А ты знаешь, что Бродский умер?
— Ну и что? — ответил я, а когда положил трубку, заплакал.
Биография Иосифа Бродского, написанная Львом Лосевым, — первое научное исследование жизни поэта. Л. Лосев — поэт, филолог, редактор-составитель сборника “Поэтика Иосифа Бродского”, автор семи книг стихов, профессор Дартмуртского колледжа, близкий друг Бродского на протяжении всей жизни поэта, автор комментариев к его стихам, которые сейчас готовятся к печати.
“Мне повезло знать о Бродском, о культурном контексте его творчества в России и в Америке больше, чем многим современникам, а тем более читателям идущих нам на смену поколений, и мне кажется, что я должен как-то сохранить то, что я знаю. Тем более что это доставляет мне колоссальное удовольствие”, — писал Лосев в статье, посвященной принципам и сложностям комментирования стихов Бродского (“Новое литературное обозрение”, 2000, № 45).
Книга Лосева своим научным аппаратом — комментариями, биографической хронологией, всеобъемлющим списком публикаций — выделяется среди изданий серии “ЖЗЛ”. Принцип, по которому она написана, можно было бы обозначить, исходя из следующего определения самого Иосифа Бродского: “Биография писателя — в покрое его языка” (“Меньше единицы”). Следуя этой дефиниции, на протяжении всей книги биографическое повествование перемежается филологическими штудиями. Они призваны объяснить или хотя бы выявить, как именно эволюционировал поэтический язык Бродского в соотношении с событиями его биографии.