P. S. Еще одно впечатление (Ирина Роднянская)
Прочитав поступивший в редакцию отзыв Натальи Сиривли о фильме “12”, я ощутила потребность незамедлительно увидеть все это собственными глазами.
С одной стороны, за прошедшие уже годы я привыкла полностью доверять уму и вкусу нашего постоянного кинообозревателя. С другой же — меня всегда смущал распространенный интеллигентский миф о всевластии “загадочных агентов, работающих под прикрытием” — или без такового. В оны времена я исправно ходила на демонстрации против 6-й статьи Конституции СССР. То есть против всевластия “руководящей и направляющей силы” (как выясняется, отнюдь не почившей в Бозе) — той именно “собаки”, которая, по моему разумению, вертела “хвостом” — пресловутым, пусть и мускулистым, Комитетом, — в своих целях сменяя, часто с последующей ликвидацией, его возглавителей (моей бабушке в “органах” так и сказали, утешительно: лица, расстрелявшие вашего мужа, уже расстреляны). И акцент кинокритика на прославлении создателем фильма “тех, кто бывшими не бывает”, побудил меня удостовериться, так ли уж это обстоятельство там значительно.
Виртуальных погон нужного образца на плечах заподозренных персонажей я, признаться, не разглядела — скорее всего, из-за своего зрительского непрофессионализма. Вот ведь и Денис Горелов в рецензии, напечатанной в “Русской жизни”, именует председателя коллегии присяжных “отставным офицером ГРУ”. Погоны эти ли именно — какая тут разница? Без всякой симпатии к вчерашнему и сегодняшнему политическому сыску, но и без аффектации замечу, что в последнее время Никита Михалков просто не может упустить случая прицепить этакий мундирно-охранительный бейджик чуть ли не к любому своему фильму. Он и статского советника Фандорина заставил, вопреки принципиальному акунинскому замыслу, не уходить в отставку, а еще сколько-то послужить проклятому царизму (что даже и мило).
Но в остальном… В остальном я была поражена подспудным цинизмом этого кино никак не меньше, чем наш рецензент.
Первоисточник — фильм Люмета — я видела в юности, и он, в том, что касается института присяжных, подействовал на меня как нестираемый импринтинг. Даже последующее чтение “Братьев Карамазовых” (именно последующее, что характерно для моего культурно обкраденного поколения), где, как все помнят, присяжные “мужички за себя постояли” — “покончили Митеньку”, — даже позднейшие размышления над тем, во что обошлось России оправдание судом присяжных Веры Засулич, не поколебали во мне влияния “Двенадцати разгневанных мужчин” как акта юридического просвещения.
У Михалкова — здесь я совершенно согласна с Сиривлей — этот институт “двенадцати” сплошь дезавуируется. В начале торжественно объявлено, что вердикт присяжных отмене не подлежит; в финале же — “правильный” персонаж предлагает вынести ложный вердикт с тем, чтобы со временем добиться его отмены героическими усилиями тех же присяжных. Из материалов судоговорения присяжные знают, что в случае их решения: “виновен” — подсудимому грозит пожизненное заключение (высшая мера, эквивалент люметовского электрического стула), но их не заботит, что по закону такая мера неприменима к еще не достигшему восемнадцати лет. Присяжные — и это отметили, кажется, все (увы, немногочисленные) недовольные фильмом критики — три четверти времени тратят на собственные излияния, а не на рассмотрение обстоятельств дела; и именно эти излияния представлены как путеводная нить к искомой истине.
На меня тут пахнуло подновленным вариантом “революционного правосознания”, апеллировавшего именно к “чутью”. В финале (в котором, по приведенным Сиривлей сведениям, усомнилось только 45 процентов зрителей из числа пользователей Сети, а надо бы — все 100) присяжным предлагается образовать своего рода народную дружину параллельного судопроизводства, а их поочередный отказ от этой роли интерпретируется как греховное отступничество — pendant евангельской притче о званых на божественную трапезу: “И начали все, как бы сговорившись, извиняться. Первый сказал <…> я купил землю, и мне нужно пойти и посмотреть ее <…> Другой сказал: я купил пять пар волов и иду испытать их <…> Третий сказал: я женился и потому не могу придти” (Лк. 14: 18 — 20). (Хозяином трапезы тут, понятное дело, оказывается Председатель жюри.)