Анатолий Вишевский. Интеллигентская поп-культура 1970-х: случай “иронической прозы” (иллюстративные пролегомены). Перевод с английского Ольги Серебряной. — “Неприкосновенный запас”, 2007, № 4 (54) <http://magazines.russ.ru/nz>.
“Иронические рассказы, печатавшиеся в 1970-е годы в юмористических отделах „Литературной газеты” и „Литературной России”, в журналах „Юность”, „Театр”, „Советский экран”, „Студенческий меридиан” и других изданиях, уникальны тем, что с их помощью устанавливалась особая связь между автором и читателем-интеллигентом. Такая связь, основанная на специфическом родстве читателя и автора, была обязательной для всех без исключения рассказов этого типа, а также для некоторых других культурных феноменов (для монологов Жванецкого, например). <…> Родственность основывалась на „культурном тексте” — именно он стоял за текстом литературным и был хорошо известен всем причастным к интеллигентскому братству”.
Дмитрий Володихин. Чувство Бога. — “Политический журнал”, 2007, № 29, 15 октября.
“Роман [Захара Прилепина] „Грех” содержит в себе ту правду повседневной русской жизни, которой лишены десятки и сотни образцов высокоумного литературного экспериментаторства”.
Сергей Гандлевский. Попытка тоста. — “Звезда”, Санкт-Петербург, 2007, № 10.
“В пору моей молодости грузинская легенда была одним из наиболее любимых культурных преданий — и даже своеобразным культом в среде „творческой интеллигенции”. <…> Выходец из интеллигентской среды, я вполне разделял приподнятое отношение к Грузии и, едва оперившись, решился посмотреть на это диво собственными глазами. С закадычным другом Сашей Сопровским мы добрались — то „зайцем” на поездах, то на попутках — до Тбилиси, и ожидания нас не обманули…”
См. также стихи Сергея Гандлевского в журнале “Знамя”, 2007, № 1, 5 и 7 <http://magazines.russ.ru/znamia>.
Гражданин Новгородской республики. Беседовали Михаил Бойко и Алексей Нилогов. — “НГ Ex libris”, 2007, № 40, 1 ноября.
Говорит философ, культуролог, публицист Вадим Штепа: “Философия сегодня — это, на мой взгляд, междисциплинарное интеллектуальное поле. Творческий подход к философии (а собственно, это и есть сама философия — любовь к мудрости) легко пересекает множество границ и сочетает множество дискурсов — метафизических, психологических, социологических, литературных, музыкальных, игровых, медийных. Единственное, что противопоказано современной философии, — это быть скучной”.
“Я согласен с прозрением моего давнего друга, поэта Алексея Широпаева: Ящер (Крокодил) — это „примордиальный северный культ наших вольных предков”. Кстати, нелишне вспомнить, чье изображение украшало варяжские драккары... И если сегодня этот культ пробуждается в игровом, молодежном, постполитическом варианте, то это вовсе не инверсия, а именно его актуализация”.
На вопрос: “Как вы относитесь к сексуальной магии?” — Вадим Штепа отвечает: “Секс сам по себе является магией”.
Наталья Гранцева. Шекспир и проблемы офтальмологии. — “Нева”, Санкт-Петербург, 2007, № 7 <http://magazines.russ.ru/neva>.
“Пожилой человек Глостер носит очки. Это и называется „стеклянные глаза”. Король Лир тоже очкарик, поэтому и предлагает верному другу и соратнику по борьбе свои очки — „возьми мои глаза”. <…> Если мы соглашаемся с этим предположением, то тогда картина происходящего в трагедии полностью преображается”.
См. также: Наталья Гранцева, “Шекспир и передел собственности” — “Нева”, Санкт-Петербург, 2005, № 4.
Елена Гродская. Что это такое и как туда попасть... — “Русский Журнал”, 2007, 1 октября <http://www.russ.ru/culture>.
“Нужно сказать, что все стихи (о прозе разговор позднее) [Виктора] Коваля написаны так, будто автор смотрел в процессе их сочинения сквозь некий „магический кристалл”. Они напоминают некий шифр. Конечно, тут можно завести разговор о поколении семидесятников, вспомнить любимого ими Владимира Владимировича Набокова (известного шифровальщика). Однако всех интересующихся просто отсылаю к тексту Айзенберга „Ваня, Витя, Владимир Владимирович” и продолжаю свою мысль. В „Поэме о романе” автор пишет: „Украдкой жизни письмена, / Следы существованья хрюшки”. Если про „письмена” все более или менее понятно, то откуда возникает „хрюшка”, которая, кстати, потом появляется еще один раз — уже под названием „свинки”, — непонятно абсолютно”.