Посторонних людей на Змейке не было. Многие спали на улице между домом и забором. Барачные квартиры, как правило, не запирали. Если хозяйки нет, вертушок на двери находился в горизонтальном положении, то есть дверь условно была закрыта.
Много позже, когда мы уже жили здесь, в сырой, болотной Черноголовке, я часто ездила в те края навещать родителей — они жили в самих Минводах, и каждый раз поднималась на Змейку и там, на своем бывшем огороде (дома и бараки тогда уже снесли), я вспоминала самое светлое время, которое у меня было в жизни.
Послала документы в Ленинградский университет на химфак и получила ответ, что принята, но без общежития. Поехала туда пораньше: может, добьюсь как-нибудь места, но ничего не вышло, жила временно в общежитии для абитуриентов. Приехала и моя лучшая подруга сдавать экзамены в текстильный институт, а я в это время болталась без дела по Ленинграду. И первый же экзамен она сдала на тройку. Я пришла к ней, она вся в слезах — если еще хоть одна тройка, ее не примут. А Валя столько делала мне добра, сколько раз я опаздывала на последнюю электричку и оставалась ночевать у них в маленькой комнате на одной с ней кроватке. При этом ее суровая мама ужин делила на двоих — себе и дочке, а Валя половину своей порции отдавала мне. Ключ от их комнаты всегда был и у меня, на двери краской было написано: “Клара, я скоро приду”. Эта надпись оставалась много лет, и когда я приезжала на каникулы, приходила к ней, она ни за что не хотела эту надпись стереть или смыть ацетоном.
Так вот, Валя в слезах стала уговаривать меня сдать за нее остальные экзамены. И я согласилась — тем более, что когда я получила серебряную медаль, в классе многие девочки были недовольны, считали, что это все произошло потому, что мои родители — учителя. И я решила сама себе доказать, что все это не так. Валя приклеила мою фотографию вместо своей, и я пошла на экзамен по физике. Интересно, что, когда сдаешь не за себя, страха совсем нет. Я без усилий получила “пять”. Пришла сдавать историю, что-то слишком смело сказала и получила четверку. Последний — химия. Приходим вместе, как всегда. В аудитории шесть досок, по очереди вызывают абитуриентов на освободившуюся доску. Я захожу, оставляю экзаменационный лист, беру билет — и к доске. Стираю, что написал предыдущий, и пишу свое. Преподаватель говорит: “Чтобы я вас не перепутал, каждый на доске напишите свою фамилию”. Я тут же размашисто написала — Никитина. Валя подглядывала в щелку двери и чуть не упала в обморок. А я спокойно все ответила преподавателю, и мы с ним пошли к столу. По дороге он мне сказал: “Вы безусловно будете учиться в нашем институте”. В это время вошел новый абитуриент и с моей доски все стер. Преподаватель спросил фамилию, и я ответила: “Артеменко”, совершенно забыв, что писала на доске “Никитина”. Он поставил пять, и я радостная вышла из аудитории. Валя, белая как полотно, полулежала на подоконнике. Ну как тут не вспомнить Бога, судьбу или что-то еще, что меня столько раз спасало. Обнаружив такую подделку, и меня, и Валю уже, наверное, никуда бы в вузы не приняли. Но за добро надо платить, тем более что Валя успешно закончила институт.
А у меня была проблема с жильем. До первого сентября просто ходила по домам и спрашивала, не сдаст ли кто койку для студентки. Никто не находился. Однажды, уставшая от ходьбы, я стояла на площади перед Ростральными колоннами и ждала трамвая. Подходит старушка и просит тридцать копеек на билет. Разговорились, она с дочкой и внуком живет совсем недалеко и койку может мне сдать. Приехали к ней, договорились, и я тут же перенесла свои вещи. Это была квартира на трех хозяев, причем моя хозяйка имела две комнаты, в одной из них поселилась я и ее взрослая дочь, в другой спала бабушка с внуком. Соседей я долго не знала.
Как все ленинградцы после блокады, они ни с кем не общались. Все комнаты располагались на одной стороне, вторая сторона — глухая стена. В конце коридора — просторная кухня, которой никто не пользовался. Семья моих хозяев была тоже странная. Дочь старушки, спасаясь от голода, сошлась с офицером, который ее подкармливал, и она родила в блокадное время сына — совершенно больного и немощного мальчика. Он ничего не хотел есть, был очень нервный и капризный.