И вот опять новая идея — поступить в Москву в аспирантуру. Идея мужа, не моя… Ко всей нашей дикой загруженности прибавилась еще одна: каждый день выбирать хотя бы два часа на подготовку к вступительным экзаменам. Но ведь нет худа без добра… Лев теперь почти половину домашних забот брал на себя, и мне даже стало легче. Уложим Люду спать, и два часа спокойного сидения за учебниками, что кому непонятно — спрашиваем друг друга, и под конец всегда какое-то удовлетворение.
Так прошла зима, и мы многое успели. И даже Люда любила повторять скороговоркой “галииндитали”, что значило три химических элемента: галлий, индий, таллий.
Доброту и искреннюю заботу мы со Львом почувствовали, когда приехали в Москву сдавать экзамены в аспирантуру. Было удивительно, что два почти тридцатилетних человека из такого захолустья, как Башкирия, бросив все, приехали в Москву поступать в аспирантуру и блестяще сдали первый экзамен по химии. Конкурс был — восемь человек на место. Перед кабинетом, где принимались экзамены, вертелись молодые, модно одетые большей частью москвички, одна из которых, как бы между прочим, очень сожалела, что она вчера долго просидела в кафе и сегодня проспала, а я забилась в угол и, потеряв рядом с ними всякую надежду, ждала вызова.
Экзамен по химии прошел хорошо, иностранный язык тоже, но вот на марксизме-ленинизме Лев не прошел. Как многие, он считал этот предмет второстепенным и получил два. Это было ужасно: работы нет, квартира продана, жить негде, и все потому, что какие-то азы этой лженауки он сформулировал не так, как надо. Меня, например, после ответа на все вопросы в качестве дополнительного спросили — какая основная черта характера должна быть у коммуниста. Я не моргнув глазом ответила: больше думать о народе, чем о себе. Ну, они, конечно, были в восторге.
С большим трудом Льву разрешили сдать повторно, при этом на повторном экзамене ему все ставили в пример меня. Дескать, вот ваша жена и ребенка воспитывала, и, конечно, хозяйство домашнее вела, а как знает марксизм-ленинизм. Наивные, знали бы они, чего я натерпелась в жизни из-за их бредовых идей, и не я одна, нас были миллионы.
Почти четыре года жили в Москве в общежитии аспирантов, в отдельной комнате, которую я с трудом пробила через Президиум АН. Люду, откровенно говорю, за подарок устроила в детский сад, потом она ходила в школу и питалась в недалеко расположенной общей столовой, где по росту не могла дотянуться до списка и прочитать меню…
Последний раз я была в своих родных Минводах у родителей как-то осенью и почему-то одна, без дочки и мужа. Мама была совсем уже плоха, но они с отцом пошли меня проводить до вокзала, купили мне цветы, и я совершенно точно, как будто это уже случилось, знала, что это последняя с мамой встреча.
За здоровье мамы всегда болела душа, всегда — в Ленинграде, на Урале, в Уфе, в Москве и в Черноголовке — я с тревогой ждала писем из Минеральных Вод. Когда ей совсем стало плохо, я, работая в месткоме института в Черноголовке и доставая другим путевки за полную стоимость для их родственников, купила путевку и для мамы. Думала, поеду вместе с ней, поживу рядом на квартире, она в санатории, и подлечу ее. Но кому-то эта путевка понравилась по времени (июль месяц), тихонько меня начали травить, и так было обидно, что я принесла эту путевку и демонстративно выложила ее на стол. А мама умерла той же осенью от перитонита, она месяц лежала с разрезанным кишечником, мы, дети, приезжали к ней, но тогда за свой счет отпуск давали всего на несколько дней.
С отцом были нормальные отношения... Уже в Минводах мы часто вместе с ним ездили на базар в Пятигорск, и он в электричке всегда затевал какой-нибудь юмористический разговор с соседями, и в этот разговор втягивалось почти полвагона, ехать было весело и интересно. И, забегая вперед, расскажу, что, когда маму мы уже схоронили, я приезжала летом в Ессентуки в санаторий и бывала у отца. Он пока один жил в Минводах. Он тоже часто приезжал ко мне, и когда я отбывала в Москву, он пришел на вокзал, принес букет роз, мы с ним поговорили на платформе, и с гудком электровоза я вошла в вагон, убитая тем, что нет мамы и одинокий старик остается в пустой квартире. Отвернулась к стенке, лежу, плачу. Одна сердобольная курортница начала меня утешать: ну что вы так убиваетесь, такой старый этот ваш любовник, стоит ли он того…
Ну, пора кончать… Я коротко и сбивчиво изложила лишь отдельные фрагменты прожитой жизни, остальное, в частности жизнь в Черноголовке, было менее богато событиями, и жизнь подходит к концу… Когда ночью сердце болит так, что думаешь — это конец, я мужа не бужу, и мысль такая в голове: может быть, к утру все и закончится.