Почему я выбрал именно Сенчина? Да, Роман Сенчин неутомимо описывает повседневность, «труды и дни». Он никогда не пишет «вообще», Сенчин конкретен и точен. Но этого мало.
Ранний Сенчин, автор «Афинских ночей» и «Нубука», был автобиографичен и автопсихологичен, его отличала предельная откровенность (до саморазоблачения и самоуничижения). «Исповедь перед медицинской картой», — удачно замечает Валерия Пустовая. Да, действительно, откровенность пациента перед врачом.
Признаться, мне эта откровенность не была по душе, а намеренный отказ от фантазии, даже от сочинительства — раздражал. Я называл его «лишним писателем», а Валерия Пустовая в своей первой значительной статье [12] вынесла прямо-таки маоистский приговор: в деревню его, к земле поближе, к «корням». Критики Сенчина не только ругали, но и поучали и даже клеймили. Автобиографический герой повести «Вперед и вверх на севших батарейках» упоминает критика, который обозвал его «литературным Смердяковым». Я не нашел этой статьи, не знаю имени критика, но полагаю, что Роман и здесь не сочинил, а процитировал.
Переход Сенчина от автопсихологической прозы к традиционной реалистической разочаровал некоторых его поклонников. Мне же, напротив, этот переход импонирует. В «Севших батарейках» и даже в «Нубуке» автор рассказывает частную историю, тогдашний герой Сенчина слишком обособлен, уникален, несводим к социальному типу. На обобщение автор не претендовал.
Всего лишь два года назад Сергей Чупринин констатировал, что сами понятия «тип», «типизация», «типичность» стали неприменимы в современной качественной литературе, в отличие от литературы массовой: «…реакция узнавания себя или своих знакомых, памятная по „Гамлету” и „Дон-Кихоту”, по „Герою нашего времени” и „Обыкновенной истории”, вряд ли представима при чтении книг Нины Садур или Владимира Шарова, романов Михаила Шишкина „Венерин волос” или „Кысь” Татьяны Толстой, как, равным образом, и при чтении сегодняшних стихов Олега Чухонцева, Юнны Мориц, Ивана Жданова или Максима Амелина. Зато она удивительно уместна, когда ты странствуешь по просторам досуговой литературы <…>» [13] . Книга Чупринина еще не успела выйти из печати, когда не где-нибудь, а на страницах «Знамени» появился рассказ «Персен».
Герой «Персена», «Сорокета» и «Льда под ногами» как раз узнаваем. Это самый настоящий социальный тип, о котором уже давно и не вспоминала ни наша проза, ни наша критика. В нынешнем веке воскрес век позапрошлый. Типичный герой в типических обстоятельствах. Реальность в ее характерных проявлениях, всеобщее в единичном. А почему бы и нет? Из нескольких индивидуальных историй складывается панорама, а герой Сенчина оказывается новым социальным типом, современным горожанином, офисным работником.
Юрий Андреевич из повести «Ничего страшного» («Дружба народов», 2003, № 5), заурядный преподаватель заурядного вуза, плохо адаптировавшийся в мире новой России, из бедности соглашается на хорошо оплачиваемую, но, в сущности, унизительную работу ряженого в казино. Сдача и гибель уже несоветского интеллигента, спуск по социальной лестнице. Одна из первых попыток создать узнаваемого и типичного героя.
Но Сенчину больше удается герой, чей возраст и социальный статус недалеко отстоят от его собственного. Здесь он использует давние козыри, приобретенные еще во времена «Минуса» и «Нубука», — наблюдательность, психологизм, хорошее знание быта, привычек, вкусов, интересов людей своего круга.
Сразу оговорюсь: преуспевающий литератор Роман Сенчин интересней, умнее, успешнее своих героев — продавца московского бутика Никиты Сергеева («Конец сезона»), сотрудника редакции модного журнала Дениса Чащина («Лед под ногами»), работника коммерческой фирмы Андрея («Персен»), но все-таки он достаточно близок к ним. Он ходит в те же магазины, посещает те же ночные клубы, пьет то же пиво, что и его герои. Не случайно в роман «Лед под ногами» включен небольшой эпизод — встреча Сенчина («парня с кислым лицом» по имени Рома) со своим героем. Скажем, Оксана Робски вряд ли могла бы встретиться с героем Сенчина. Она не станет пить пиво «Туборг», покупать продукты в супермаркете «Копейка» («Монетка»?), а диван — в IKEA. Конечно, социальное расслоение заметно и здесь: Андрей ездит на хорошей машине, живет в собственной квартире на Профсоюзной, а Никита («Конец сезона») снимает квартиру и ездит на электричке. Но имущественные различия между «средним средним классом» и, скажем, «низшим средним классом» не слишком занимают Романа Сенчина. Жизнь менеджеров среднего звена и жизнь продавцов устроена по одним законам. Тот же быт, те же нравы.