— Протест принимается, — кивает судья и разъясняет Светлане: — Иск вашего мужа сформулирован следующим образом: такие-то и такие-то представители государства хотят его убить. Хотят, а не собираются. Собираются или нет — другой вопрос. В заявлении указано — хотят. Улавливаете разницу? И наша задача — выяснить, хотят или не хотят. А собираются или нет, это предметом сегодняшнего разбирательства не является.
— Они хотят! А этого делать нельзя! Потому что он хороший, добрый, умный человек!
— Свидетельница! — прерывает судья. — Я вынужден вас удалить за оскорбление суда и явную дачу ложных показаний!
— Но чем… Как? — растеряна Светлана.
— Сказав, что ваш муж хороший, добрый человек, вы намекнули, что присутствующие, и в том числе я, нехорошие и недобрые люди. Это оскорбление. При этом ваш муж не может быть умным, потому что умный человек никогда не подаст в суд на государственные органы. То есть это явная ложь с вашей стороны. Прошу вас покинуть зал заседаний!
Светлана, плача, идет к двери. Судья смотрит на ее фигуру:
— Секундочку!
Она останавливается с надеждой.
— А вы что вечером делаете?
— Я?.. Не знаю… Я…
— Телефончик в приемной оставьте, я позвоню.
Светлана, вконец растерявшаяся, выходит.
— Ну что ж… — говорит судья.
И тут звонит телефон, он берет трубку. Слушает. В зале переговариваются.
— Тихо! — кричит судья. И в трубку: — Да. Конечно. Конечно. Без вопросов. Спасибо.
Кладет трубку.
И:
— Мое решение таково: обвиняемый, несомненно, виновен. Я вас имею в виду, — указывает он на Быстрова.
— Я истец!
— Мне лучше знать, кто вы. Вы обвиняетесь в клевете, подрыве государственного строя и организации заговора.
— Какая же клевета? Меня убить хотят!
— Никто вас убить не хочет — и мы этот вопрос уже прояснили! Собираются — да. В силу необходимости. Но это не значит, что хотят! Они не хотят, они вынуждены. А вы обвиняете, что хотят! Это клевета.
И я вынужден вынести приговор…
Судья мешкает, звонит по телефону:
— Извините, а сколько дать?
Слушает.
— Понял.
Кладет трубку. Объявляет:
— Пять лет в колонии общего режима с отбытием наказания в условной форме! Освободить из-под стражи в зале суда. Что, нет стражи? Ну, пусть так идет.
Братья Быстровы выпивают в доме Владимира. Надежда выходит с тарелкой, со стуком ставит ее на стол.
— Ты чего это? — спрашивает Владимир.
— Того! Лишь бы повод — выпить! — уходя, ворчит жена.
— Я не с кем-нибудь, а с братом! — кричит ей вслед Владимир. И поднимает стопку: — Твое здоровье.
— Оно мне больше не понадобится, — мрачно отвечает Вадим.
— Зря ты так. Нет, я понимаю, обидно, неприятно. Но как советуют мудрецы? Если не можешь изменить обстоятельства, надо посмотреть на них с другой стороны.
— Это с какой?
— Им что важно? Они же бьют своих — чтобы свои же и боялись.
А если ты будешь чужой, это совсем другой резонанс! Это международный скандал, понимаешь?
— Но я же не чужой.
— А кто тебе мешает им стать? Представителем, например, оппозиции и в каком-то смысле добровольной жертвой. Пострадать за правду и справедливость. За народ. Я знаю кое-кого в ЦК КПСС.
— Ты не бредишь? Какая еще КПСС?
— Отличная партия, между прочим. Это не то, что ты думаешь. Коллективный Подпольный Союз Справедливости.
— А другие не коллективные?
— Нет, конечно. Там никого, кроме руководства, нет. У них съезд как раз послезавтра, надо пойти.
— А через пять дней — вторник.
— Ничего, брат, успеем! Кстати — я так, на всякий случай, — ты завещание составил? У тебя библиотека хорошая, а дочь и жена читать не любители. Растащат кто попало.
И вот братья подходят к зданию, где на фронтоне транспарант: «2-й съезд Коллективного Подпольного Союза Справедливости».
Здание охраняют милиционеры. Вокруг — толпа возмущенных обывателей с плакатами: «Долой справедливость!», «Не хотим перемен!», «За веру, царя и Отечество!», «Руки прочь от власти!».