На входе братьев осматривают, шмонают.
— Где делегатские мандаты? — спрашивает человек в штатском.
— Это наши, наши! — кричит некий функционер.
И провожает братьев в зал.
В зале битком. В президиуме председатель партии Мигунов, другие ответственные товарищи. Мигунов встает, поднимает руку:
— Позвольте съезд нашей партии считать…
Но тут заминка, шепот, ропот: открываются двери и входит с группой сопровождающих Капотин.
Аплодисменты, переходящие в овацию.
Капотин машет рукой: хватит. И делает знак Мигунову: начинайте.
— Итак, — возглашает Мигунов, — открываем Второй съезд нашего Коллективного Подпольного Союза Справедливости. Слово для доклада предоставляется мне.
Он идет к трибуне.
— Товарищи! Рад приветствовать вас на нашем съезде — людей, несогласных с политикой власти, хотя и поддерживающих ее! Извините, рекламная пауза.
На большом экране демонстрируется реклама пива — спонсоры съезда.
А Мигунов тем временем засовывает в рот жвачку и, как только кончается реклама, произносит:
— Жевательная резинка «Вред ли», наш сладкий спонсор!
И, продолжая жевать, с горячностью говорит:
— А-ма-мэ-му-мо-ми-ма!
Аплодисменты.
— Ны-на-ну-но-ни-нэ-но! — обличает недостатки Мигунов.
Аплодисменты.
— Ба-фа-фу-фо-фы-фа-фу-фы! — хвастается он достижениями.
Аплодисменты.
— Ничего не понимаю, — шепчет Вадим Владимиру.
— Не важно! Главное — мы вместе! — отвечает тот с горящими глазами.
— А-рара-барара-тудыть-сюдыть! — Мигунов указывает на Вадима.
— Тебя зовет! — подталкивает брат брата.
Быстров-старший, стесняясь, идет к трибуне.
После паузы говорит:
— Мы все понимаем, что так, как есть, продолжаться не может. Но проблема в том, что никто толком не знает, как надо. Я тоже не знал.
И вдруг понял. Я понял, что все очень просто. Мы живем как на вулкане. Живем так, будто он завтра взорвется и надо успеть — наворовать, нахапать, нажраться, напиться, настроить себе домов. Когда выльется лава, поверьте, ей будет все равно, дворец у вас или избушка. Я задал вопрос себе: что я могу сделать? Не так уж много. Меня собирались убить, как, может, некоторые знают. Так вот, я совершу самоубийство. В знак протеста! Если хотите, под флагом вашей партии, мне все равно.
Аплодисменты.
Внимание зала и его реакция все больше разогревают Быстрова, он вдохновляется:
— Я не думаю, что все сразу переменится. Но если хотя бы кто-то задумается, что человек покончил с собой в результате глубокого отвращения к происходящему, — это будет уже результат!
Все приготовили руки для аплодисментов, но тут — в паузе, когда Быстров набрал воздуха для нового выкрика, — слышится резкий звук отодвигаемого кресла.
Капотин встает и, проходя мимо Мигунова, говорит:
— Урежу финансирование партии в три раза.
— Я не знал, Павел Савлович! — торопится за ним Мигунов. — Я понятия не имел, о чем он будет говорить! Думал, обычное дело: все плохо, надо что-то делать, вас покритикует.
И, обернувшись, рявкает на Быстрова:
— Прочь с трибуны!
— Товарищи! — напоследок взывает Быстров. — Только через самоубийство обретем новую жизнь! Следуйте моему примеру! Ответим массовыми самоубийствами на беззаконие и произвол!
Зал отвечает овацией.
И тут же мы видим другой зал — заседаний. Капотин гневается:
— Дотянули резину, товарищ генерал Пробышев! Давно пора было его прибить!
— Мы в ближайший вторник собирались. Сами знаете…
— Знаю! В виде исключения могли бы и в выходные поработать!
— Можем хоть завтра…
— Поздно! Об этом во всех газетах написано и на всех каналах сказано: доведенный до отчаяния Быстров собирается покончить с собой! И даже если мы его сейчас замочим, это будет расцениваться как самоубийство. Типа того: подставил добровольно человек себя под пулю.
— Может, я чего не понимаю, — говорит Рубак. — Но что в этом такого? Самоубийство и самоубийство. В судебной системе это было бы очень удобно. Не держать человека в тюрьме, не тратить на него государственные средства. Выдал ему пистолет или яд — и нет проблем.