Перед поездкой в Гауду Илья в интернациональном студенческом доме, где жил, нашел этот город в инете на карте, составленной из снимков, сделанных из космоса. Гауда сверху была округлой, будто окаменевший сырный блин, изъеденный черно-синей плесенью каналов и улиц. Город окружал, отделив его от предместий, широкий канал, с юга и запада соединенный с реками. Илья хотел найти на карте дом Нины, но приблизиться настолько не хватило качества фотографии.
Проходя по мосту, соединяющему кварталы, Илья на счастье бросил за ограждение монету в десять евроцентов — итальянской чеканки, с личиком Венеры, — и она беззвучно исчезла в недвижимой черной воде. Вместе с монетой Илья вынул из кармана использованный билет на поезд — желтую прямоугольную бумажку размером с визитную карточку. У Ильи мелькнула мысль отправить ее вслед за монетой, но он сразу осознал, что это будет — при чистоте вокруг — глупым хулиганством, и донес билет до ближайшей урны.
Возле табачного магазина Илья свернул налево, в узкий и совсем безлюдный переулок. По правой стороне его тянулась белая, без окон, стена старинного здания. Над входом в это здание, в нише козырька, украшенного лепниной, Илья увидел надпись золочеными выпуклыми буквами: SPARTAM NACTI. Керамический барельеф под надписью изображал благообразных старцев в разноцветных одеждах. Козырек увенчивала дата 1614, так же, как и буквы, сделанная золотом по черному. Внизу на каменной ступеньке стояли два блюдца — с рыбой и с молоком.
Остановившись рассмотреть барельеф, Илья подумал, что это здание — католический монастырь и что блюдца выставил для кошек какой-то добрый монах. Знания латыни, которую Илья еще школьником самостоятельно изучал в Москве, готовясь поступать в медицинский университет, ему хватило, чтобы перевести надпись как “Спарта достигнута”. Предположив, что эти слова — символ последнего земного пристанища обитателей монастыря, Илья вспомнил храм в московском районе Измайлово, в который еще ребенком иногда ходил на службу с родителями и старшей сестрой. Он на всякий случай перекрестился, глядя выше, на золоченые цифры, и пошел дальше.
Навстречу — мимо Ильи — быстро проехал полицейский на велосипеде. Он был в темной форме со светоотражающими полосами, в шлеме и с пистолетной кобурой на ремне. Илья всегда удивлялся, когда видел у голландских полицейских оружие, ему хотелось верить, что в этой стране применение оружия против кого-то невозможно, что кобуры полицейских пусты, пусты их баллончики с нервно-паралитическим газом, а короткие резиновые дубинки невесомы. Эта его вера значительно укрепилась, когда однажды летом Илья, приехав с друзьями к морю, на пляже в Нордвейке увидел, как полицейские ведут купаться строй заключенных из какой-то голландской тюрьмы.
Пройдя этот переулок до конца и свернув направо, Илья оказался в начале улицы, на которой росли платаны, одинаково пожелтевшие в вершинах, и метров через пятьдесят остановился перед двухэтажным кирпичным домом. Это был дом Нины. Готически вытянутый в высоту более, чем вширь, он стоял вплотную к соседним домам, не сильно отличающимся от него по размеру и форме, но с иными фасадами: строение справа было облицовано голубой штукатуркой, а дом слева, с мраморным крыльцом, был сложен из тонкого кирпича шоколадного цвета, и по некоторым признакам — потускневшей медной ручке двери, пыльной тусклости стекол и отсутствию кнопки звонка — Илья понял, что в нем никто не живет.
Дверь открыла Нина. Илья дружески поцеловал ее в щеку, коснувшись губами пряди темных волос — некрашеных и длинных, слегка вьющихся, частично собранных сзади под большую заколку.
— Заходи, мама приготовила ужин специально для русского гостя, — весело сказала Нина и добавила уже тише: — Если честно, я терпеть не могу борщ. Лучше бы она сделала простой луковый суп… Ботинки не снимай, у нас можно так.
Илье стало неловко, что совершенно посторонняя женщина занималась готовкой из-за его приезда, как будто он не случайный недавний знакомый Нины, а родственник и тоже обязан чем-то. Проследовав за Ниной мимо крутой лестницы, ведущей на второй этаж, конец которой