Детское чтение
Горелик Михаил Яковлевич — публицист, эссеист; постоянный автор «Нового мира». Эссе из его цикла «Детское чтение» публиковались в № 6 за 2005 год и в № 2 за 2006 год нашего журнала.
Мишенька
Князь Владимир Федорович Одоевский (1803—1869) — фигура преоригинальная: и физик, и ботаник, и на дуде игрец, и больниц учредитель, и даже соусов изобретатель. Один из отцов философско-литературного «Общества любомудрия», существовавшего с 1823 по 1825 год и самораспустившегося после известных декабрьских событий. Протоколы московских мудрецов были с особой торжественностью преданы огню камина Одоевского (непременного председателя собраний) на последнем заседании, и обильно проливаемые слезы не рожденных еще исследователей русской мысли не могли погасить его. Общество укрывалось тайной не в силу опасной политической тенденции, но просто все таинственное тогда почиталось — дух времени; да еще элитарность занятий, снобизм и свободолюбие участников. Цареубийственных кинжалов не обнажали. И все равно трепетали. Впрочем, было от чего: сам факт тайных собраний, и родственники-друзья-приятели под следствием.
«Любомудрие» — удачная калька с греческого. Удачная-то удачная, но одолеть «философию» так и не удалось. А звучит не слабей «самолета».
В романе «4338 год» Одоевскому пришло в голову поместить действие в пятое тысячелетие; рассказ ведется от лица китайца — сей пишет письма на родину из Петербурга, ставшего к тому времени единым с Москвою мегаполисом, по небу его летают аэростаты, и он светоч всего человечества. Панаев разводит руками: князь совсем спятил — говорит, дворцы в будущем из стекла строить будут — из стекла! это ж надо! [1]
Панаев рассуждал вполне здраво и ошибся. 4338 года ждать не потребовалось — двадцатый век стал веком стекла в архитектуре. Однако первое здание со стеклянным фасадом появилось уже при жизни Одоевского и Панаева, более того, раньше, чем увидели свет панаевские мемуары. Это был знаменитый Хрустальный дворец, построенный в Гайд-парке для Всемирной выставки Джозефом Пэкстоном в 1851 году [2] — через полтора десятка лет после публикации утопии Одоевского.
Футуролог и любомудр Одоевский написал «Русские ночи» — причудливое сочинение, в коем ученые мужи беседуют по ночам о разнообразных предметах, диалоги перемежаются чтением некоей таинственной рукописи, созвучной их размышлениям; рукопись состоит из вполне автономных новелл, что позволяет публиковать их как самостоятельные рассказы. «Русские ночи» — первый русский философский (любомудрский, я бы сказал) роман. Структура его остается уникальной, во всяком случае, ничего подобного в русской литературе я что-то не припомню.
Писатель включил в «Русские ночи» пару антиутопий, или, в более узком жанровом определении, дистопий [3] , став, таким образом, основоположником жанра на русской почве. В одной из них [4] он построил динамическую модель цивилизации, проследил полный цивилизационный цикл: от зарождения до гибели. Князь полагал, что такова судьба «плохой» цивилизации, имеющей дефект в самом своем основании, — являются Данилевский с Леонтьевым (и следующие за ними почтительно Шпенглер с Тойнби) и неутешительно пророчествуют, что судьба цивилизаций, равно как и людей, повсюду та же: есть дефектный ген, нету ли — жить вечно все равно не получится.
«Смерть Ивана Ильича» восходит к «Бригадиру» (тоже из «Русских ночей»), «Черный монах» — к «Сильфиде». Причем восходят не туманно-предположительно, но просто ошеломляют сходством. Толстовские «Азбука» и «Русские книги для чтения» — младшие родственники «Сказок дедушки Иринея», если не родные, то двоюродные. «Русские ночи» завершаются словами: «Девятнадцатый век принадлежит России». О сорок четвертом веке, как мы знаем, князь думал то же самое.