Гуманистическое мировоззрение в России и Европе распадается параллельно, но идея всеобщего равенства, пока что нерушимая в западном мире, очевидно, в силу исторических обстоятельств, в России уже потерпела крах. Почти социалистическая старушка Европа отстала безнадежно: «Степан Петрович отнес ее [Нюточку] к категории трудящихся . Этим словом он называл добросовестных работников, чей труд не имел ни малейшего смысла, потому что вознаграждался в лучшем случае зарплатой» [7] . Это не классовая ненависть, ненависти «маленькие люди» недостойны. Здесь подойдет другое слово: «презрение». Презрение богатых к бедным, начальников — к подчиненным, работодателей — к трудящимся. «Маленький человек» бесправен и беззащитен перед любым начальником.
Героиня рассказа Елены Чижовой «Нюточкин дом» безропотно трудится за гроши, выполняет работу за ленивую начальницу — спесивую, но «культурную» (при случае может поддержать беседу о Гергиеве и новых постановках в Мариинском театре) барыню. Нюточка лишена столь изысканной духовной пищи. Духовная жизнь Нюточки столь же бедна, как и у титулярного советника Башмачкина. Кажется, она и не знала, что в Петербурге есть Эрмитаж, Русский музей, Мариинский театр. Не было у Нюточки ни мужа, ни любовника, ни всего того, что обычно камуфлируется эвфемизмом «личная жизнь». Роль шинели в судьбе Нюточки исполняет ремонт квартиры: единственный путь к прекрасному, известный Нюточке, проходит через магазин стройматериалов. Иначе и быть не может, ведь хозяева во всех отношениях выше своих слуг: «…наши садовники и домработницы признают классовое неравенство. В связи с нашим явным интеллектуальным превосходством», — жеманно заявляет гламурная героиня Оксаны Робски [8] , несомненно, alter ego автора.
Презрение к «маленьким людям», не только бедным и бесправным, но и неталантливым, серым, подчас невежественным, характерно как для дамочек с Рублевки, так и для их злейших врагов. Если Оксана Робски видит в жизни «простых людей» некоторый смысл — служить горничными, массажистами, водителями и даже недорогими наемными убийцами, — то нонконформист Эдуард Лимонов считает их совершенно бесполезным балластом, а потому ненавидит едва ли не больше, чем олигархов, чиновников, фээсбэшников: «…толпы обывателей, живущих как растения и животные, нисколько не участвуют в исторической, интеллектуальной и культурной жизни мира и, следовательно, тотально бесполезны. Количество же их переводит их бесполезность в качество — они вредны. Ранее было проще: разливался какой-нибудь Ганг и пожалуйста — сто тысяч человек гибнет и тонет в наводнении, а еще полмиллиона умирает от голода <…>. Маловероятно, что кто-то из них напишет „Дневник неудачника” или каким-то другим способом зафиксирует факт своего существования. <…> для счастья человечества необходимо, чтобы большая часть его вымерла» [9] .
Новая (подзабытая старая, даже — древняя) концепция человека, появившаяся в постгуманистическую эпоху, пожалуй, наиболее последовательно выражена в книге Людмилы Улицкой «Казус Кукоцкого» [10] .
В ее романе встречаются герои «подлые» в старинном значении этого слова, то есть люди низкого происхождения, обделенные природой, неумные и неталантливые. А встречаются «благородные» господа. Павел Алексеевич Кукоцкий — потомственный интеллигент, из старинной докторской семьи, отец его дослужился до генерала, а сам Павел Алексеевич — до академика. Отец гениального генетика Ильи Гольдберга был преуспевающим лесоторговцем, имел два дома в Москве, дачу в Ялте и счет в швейцарском банке. Даже безымянный «сильный генетик», проходной и, кстати, отрицательный персонаж, не пустивший в институт Илью Гольдберга, все-таки наделен хорошей наследственностью — «сын сибирского промышленника».
Плебей не может быть «сильным генетиком». Плебей должен прислуживать господину. Нет, ему не закрыт путь наверх, но он попросту не способен этот путь одолеть: «Василиса, несомненно, являла собой верх невосприимчивости, чтобы не сказать тупости. <…> Игуменье, наблюдавшей медлительность и неповоротливость ее мозгов, иногда даже казалось, что имеет дело с некоторой умственной неполноценностью». Призвание Василисы — быть прислугой, смысл жизни она обретает в служении господину или госпоже. Ее лучшие годы прошли в Каргополе, где смиренная Василиса ухаживала за престарелой игуменьей. После ее смерти Василиса обретает если не счастье, то, по крайней мере, утраченный было смысл жизни на службе у Павла Алексеевича.