«В <…> унаследованных от XIX века условиях поэзия может взять на себя те операции мысли, которые философия, парализованная или закупоренная своими швами, оставляет незадействованными.
Следует со всей определенностью сказать, что для меня поэзия всегда остается местом мысли или, если быть точнее, процедурой истины» [3] .
Нынешнее российское кино в его лучших проявлениях (от покойного Ивана Дыховичного до Николая Хомерики) более зорко и адекватно, чем повествовательная словесность, однако то, что сказано о «слепых зонах» современной прозы, все же до некоторой степени относится и к кино. Поэтому одно из важнейших «слепых пятен» современной русской культуры проще всего объяснить с помощью двух нашумевших фильмов соответственно 2008 и 2009 годов — «Юрьев день» Кирилла Серебренникова и «Царь» Павла Лунгина. Оба фильма вызвали бурное обсуждение в критике, одни голоса были явно «за», другие — явно «против», но во многих статьях сквозила легкая растерянность. Насколько можно судить, критики недоумевали, зачем представленная в этих двух картинах «глубинная», «корневая» российская действительность (у Серебренникова — провинциальная, у Лунгина — архаическая, XVI века) представлена столь эпически-жестокой?
По-видимому, оба фильма демонстрируют новое, стихийно складывающееся в российских культурных элитах идеологическое направление: представить российскую жизнь как истовое преодоление катастрофических трудностей, созданных властью, неотвратимой и непредсказуемой, как судьба. В такой реальности любой духовно сохранившийся человек по определению оказывается героем или жертвенным страдальцем. Разумеется, в обоих этих многоплановых, содержательно насыщенных фильмах есть далеко не только это идеологическое «послание» — я говорю скорее про общий вектор, который «считывается» при поверхностном просмотре. Этот вектор — новая точка консенсуса общества, культурных элит и государственной власти: если попытки руководства страны модернизировать чиновничий аппарат приводят к последствиям, которые противоположны по смыслу задуманным результатам [4] , а окружающая жизнь выглядит непроходимо катастрофической, то всем будет проще считать, что никто тут не виноват. Те, кто помогает окружающим, — герои, а всех остальных (вспомним безропотных жителей городка из фильма «Юрьев день») просто заели среда и начальство. Персональная ответственность, да и тонкая структура души при таком взгляде на российскую реальность тихо улетучиваются.
Но о самосознании человека в современном российском обществе можно говорить и совсем иначе.
ведь кроме прочего
я фиксирую червоточины
в моих жестах в твою сторону
в твоих словах в мою сторону
в жестах и словах контролера в жулебино [5]
в грязной раковине
в отсутствии туалетной бумаги в поезде
кабы я выбирала чем раниться
выбирала бы только важное
ненасыщенное и влажное
и не сладкое и не кислое
перспективное для работы со смыслами
(Татьяна Мосеева, «научи меня любить родину…»)
Что за «червоточины» упоминает Татьяна Мосеева — поэт, фактически выпавший из литературы на несколько лет после яркого дебюта и вернувшийся в 2009-м с новой подборкой на сайте «Полутона»? Невидимые, болезненные, извилистые ходы внутри пространства души, памяти, «обретенного времени» (пользуясь выражением Пруста), непредсказуемо для героини стихотворения связывающие разные «куски жизни». Словно бы скрытые царапины, соединяющие внешний и внутренний мир. Ведь царапины не выбирают.
Именно своей невольностью и кажущейся «неперспективностью для работы со смыслами» подобные «червоточины» задают личный ракурс взгляда на мир — словно бы проедают персональными ходами общее для всех смысловое пространство. Общая историческая травма становится в такой ситуации частным случаем — не пучиной, неотвязно засасывающей «я» в прошлое (как это происходит, например, в романе А. Терехова «Каменный мост»), а, как ни парадоксально, одной из необходимых частей личного мира героини, который я как читатель могу с ней разделить только потому, что этот мир — не мой , у него свои родовые отметины. «Черви», точащие мир, оказываются еще и своего рода кротами истории, одновременно общей (что мы, в таких поездах не ездили, как героиня Мосеевой?) и индивидуальной. Именно внимание к разнице личных траекторий позволяет отказаться от «героической парадигмы», складывающейся на наших глазах в российской культуре: если все, стремящиеся понять друг друга и мир вокруг себя, могут отрефлексировать и сопоставить свои «царапины» и «червоточины», то кто при этом выглядит более героически, а кто менее — вопрос, в общем, факультативный [6] .