Если Уэльбек в своих инвективах западной цивилизации утверждал невозможность что-либо изменить («они жили в бедственном мире, мире соревнования и борьбы, суетности и насилия; гармонического мира они не знали. С другой стороны, они ничего не сделали, чтобы изменить этот мир, ничего не привнесли в его улучшение» [13] ) и предлагал идею некоторого утопического (или все же антиутопического?) постчеловечества, то Крахт более конкретен. «Может быть, Восток заполонит Запад своей невозмутимостью и своими тренировочными костюмами. В таком исходе было бы нечто утешительное, думаю я... потому что одетый в лиловое нелепый ост-менш мне в миллион раз милее, чем какой-нибудь наглухо отгородившийся от внешнего мира западный неврастеник...» — рассуждает даже надменный герой «Faserland». Уэльбеку видится в этом «то общее депрессивное, едва ли не мазохистское умонастроение, которое распространилось в цивилизованных странах Запада за последние несколько десятилетий», тогда как Крахт, воспринимая эту «сдачу белого человека» как единственно возможный выход, принимает ее с тем же просветленным спокойствием, с каким жена героя из романа П. Боулза «Под покровом небес» становится наложницей бедуинов, а дочь героя из «Бесчестья» Дж. Кутзее сохраняет ребенка от изнасиловавшего ее чернокожего бандита [14] .
Подобное обращение к Востоку становится возможным, ибо, по Крахту (ироничный, он все же чужд уэльбековскому пессимизму), Восток и Запад не так уж безнадежно разделены, на каком-то уровне — колеса сансары или просто глобализации — они оказываются частью некоего всеохватывающего единства. «Я размышлял о чудесных взаимосвязях в мире, о том, что посреди этой центральноазиатской степи я кормил монгольскую козу швейцарским сыром; сыр был произведен, так сказать, ее сородичами, теперь великий круг молочных продуктов сомкнулся — все, так мне вдруг показалось, было друг другу родственно, близко доверительно и всегда оставалось частью нерасторжимого целого…» [15]
Александр ЧАНЦЕВ
[1] К этому поколению в Германии относят также М. Уэльбека, Х. Мураками,
В. Пелевина и Б. И. Эллиса.
[2] Само слово «грусть», думается, надо понимать здесь в духе трактовки, предложенной О. Памуком. Вспоминая «Печальные тропики» Леви-Стросса и называя печаль основным качеством Стамбула и стамбульцев, он утверждал, что печаль здесь «обозначает не болезненное чувство, от которого страдает один человек, а культуру печали, атмосферу печали, в которой живут миллионы людей» (П а м у к О. Стамбул: город воспоминаний. Пер. с тур. М. Шарова и Т. Меликова. М., «Издательство Ольги Морозовой», 2006, стр. 134). См. также главы «Печаль» и «Четыре одиноких писателя» в книге Памука.
[3] «Иногда нужно порезаться, чтобы понять, что ты еще жив» (К р а х т К. Интервью газете «Известия», 2001, 14 декабря <http://www.izvestia.ru/club/article11361/>) .
[4] «Я большой друг Северной Кореи. Это превосходная инсценировка. Страна, которая существует на основе большой театральной пьесы собственного сочинения», — заметил Крахт по этому поводу (К р а х т К р.: «Мы пили с Прохановым, потом он достал наган». Беседа Н. Александрова. — «НГ Ex Libris», 2006, 16 ноября). Движение «Талибан» же он в другой раз охарактеризовал как кэмп (по С. Зонтаг).
[5] Финал «1979» воспроизведен в романе Сергея Минаева, не раз признававшегося в любви к Крахту, «Р.А.Б» (2009), в котором некогда модный тусовщик также в конце «опрощается» и отправляется в медитативное странствие-паломничество.
[6] «НГ Ex Libris», 2006, 16 ноября.
[7] Содержательный анализ аналогий в творчестве Крафта и Уэльбека, а также подробное рассмотрение культурной и исторической атмосферы Германии времен «Faserland» см. в статье переводчицы Крахта: Баскакова Т. «Параллельная литература» в Германии рубежа тысячелетий: романы Кристиана Крахта и их культурный контекст. — «НЛО», 2004, № 67.
[8] К слову, в романе Крахта можно обнаружить многочисленные аллюзии на роман В. Пелевина «Чапаев и Пустота», хорошо известный в Европе: учитель-мистагог (Бражинский — Чапаев), восточный гуру-авантюрист (Рерих — Унгерн), наркотики (псилоцибины — кокаин), оружие апокалипсиса (оружие конца света как фикция и глиняный пулемет, превращающий мир в иллюзию)… Пелевин хорошо известен
в Европе — так, например, перевод его «ДПП (НН)» мне этим летом довелось видеть лежащим среди бестселлеров в обычном берлинском книжном магазине.
[9] Ф е д о р о в Н. Супраморализм, или Всеобщий синтез. — В кн.: Ф е д о р о в Н. Философия общего дела. М., «Эксмо», 2008, стр. 501.