Вот уж поистине необъяснимо без «рода недуга», —
К этим перронам, холодным и белым, как смерть,
К залам заплеванным, что — для томления духа,
К праздным знакомствам и скучным беседам в купе,
К мерзкому чаю в казенных железных стаканах, —
Чувствую нечто, чего не сумею воспеть,
Но от чего ни за что отрекаться не стану.
…И — как закрутится вдруг разговор после двух!
Как загорится рассвет над похмельным поселком!
Как высоко подниматься, чтоб ехать в Москву
Старым почтово-багажным, как «волок да волок да…».
Тексты раздела радуют качеством рифмы, как внешней (например, «ласкали — оскале», «лесов — колесо», «вокзал — коза»), так и внутренней, сочетающейся с аллитерацией («Пространств зияющая пасть — / Над пропастью равнины русской, / В которой запросто пропасть…» — из текста «Ау, грохочущие дали…»). Орлицкому хорошо удаются зарисовки меняющегося «пространства» с его местечками типа Ковылкина и городами типа Тамбова и Воронежа (например, хорош текст «Кукурузное поле под тусклым фанерным дождем…»), равно как и дорожные сценки: «Американец апельсины жрал / И гоготал, как лишь они умеют. / Мужик горластый, думая, что немец, / Ему про День победы объяснял» («Дорожная сценка»). На это накладываются перипетии литературной жизни, что наиболее ярко выражено в тексте «Литература и жизнь» (в этом тексте имеет место переход от силлаботоники к свободному стиху), в котором при описании поездки в «мерзлом составе „Столица — Тамбов”» в качестве персонажей фигурируют поэты «Витя Зуев» и «Макаров-Кротков» и поэтессы «Стелла» и «Юля». Культурные знаки, рассыпанные по всей книге, в этом разделе проявляются изящными центонами, как, например, в одном из лучших текстов раздела — «Молчал, скрывался и таил…». В этом стихотворении Орлицкому удалось передать то, что обычно называют муками творчества, заканчивающимися состоянием катарсиса.
Наиболее интересный раздел книги — последний, «Циклы». Здесь собраны тексты, поэтика которых не позволила поместить их ни в раздел «Верлибры», ни в раздел «В рифму». Вышеупомянутый текст «Памяти Генриха» не помещен сюда, к другим смештеховским текстам, видимо, только по причине небольшого размера, поскольку в этом разделе все тексты довольно длинные. С другой стороны, не вошли сюда и тексты «Ершалаим» и «Из Венеции» (последний текст почему-то не указан в содержании), представляющие собой связанные одной темой серии верлибров, — видимо, в силу того, что могут быть классифицированы как поэмы. Самый сложный из находящихся здесь смештеховских текстов «Больной скорее мертв, чем жив!» Арсен Мирзаев в своем предварении «рискнул назвать… сверхповестью», «трагикомическим скетчем». Если же говорить о поэтике этого текста, отталкиваясь от понятия гетероморфного стиха (при развертывании текста стих произвольно меняется от свободного до всех видов метрического), то можно предположить, что речь идет о расширении рамок неупорядоченности до появления визуальных и прозаических фрагментов.
В этом тексте ярко проявляется та черта современной поэзии, о которой пишет в своем предварении Массимо Маурицио: текст является чем-то вроде пазла, собранного «из крошечных, но самодостаточных фрагментов», и можно говорить о «коллизиях этих фрагментов», благодаря чему получается «пестрая, противоречивая, обаятельная… мозаика». Пронумерованные фрагменты текста «Больной скорее мертв, чем жив!» представляют собой то силлабо-тонический, то свободный стих, то прозу, то визуальную поэзию. Временами русский язык сменяется немецким, а все вместе это создает фантасмагорическую картину мира, позволяющую воспринимать его сразу во многих ракурсах и из многих точек. При этом страдает целостность восприятия, а лирическое начало снижено до минимума. Оно усиливается в двух других, не так сложно устроенных, тем не менее смештеховских текстах «Запиленный винил» и «The seven last words», которые можно обозначить как поэмы, состоящие из самодостаточных фрагментов разной длины, выполненных свободным стихом. Оба текста относятся к лучшим в книге.
Арсен Мирзаев в своем предварении самой органичной и естественной для автора книги формой называет верлибр. Действительно, самый большой раздел книги — первый, «Верлибры». Раздел «Циклы» также содержит множество верлибров, не свободен от верлибра даже раздел «В рифму». Эта, казалось бы, самая простая форма стиха на деле оказывается самой сложной. Раздел «Верлибры» вызывает множество вопросов, которые показывают, что горячая точка современной поэзии находится здесь. Именно в условиях свободы — от рифмы, метра и строфической организации при, казалось бы, неограниченной свободе самовыражения — автор стиха вплотную предстает перед тайной поэзии, и именно в этих условиях наиболее четко обнажается каждая даже легкая погрешность в выборе слова. Кроме того, соседствуя с прозой, свободный стих временами как бы заражается от нее задачами разъяснения и формулирования исходя из уже существующей установки. Тогда как поэзия существует в условиях недосказанности, вариантности толкования, особенно если речь идет о лирике, то есть неуловимых движениях чувства и мысли.