Рассматривая такие фотокартины, можно прийти к выводу, что знакомое лицо в живой картине гораздо важнее, чем узнавание полотна-прототипа, которое в конечном счете не так и существенно: были живые картины вовсе без прототипа. Но все-таки полный эффект возникает именно при слиянии двух планов — живого и писаного.
Конечно, фоторепродукция со знакомыми лицами — это не живая картина; в живой картине было ощущение зыбкости — легкое подрагивание руки у изображающей ангела очаровательной княжны, краткость демонстрации, не превышавшей двух-трех минут, поскольку простоять дольше неподвижно очень трудно.
Так, и острота маскарадной игры заключается не только в возможности спрятаться под маской, но и в том, что тебя под маской могут узнать, — здесь риск разоблачения не менее важен, чем возможность остаться неузнанным.
Эта тонкая полоска между искусством и жизнью и является той самой областью, где разворачивается любительское представление. Если человек выходит на профессиональную сцену, его нельзя «разоблачить» — он вне реальности. В любительском театре, маскараде, живых картинах ситуация иная: здесь сцены нет, но есть ощущение ее близости, иногда близости по-настоящему опасной, если спутать искусство и жизнь. Так, Юнисов пишет о заигравшейся юной аристократке, которая разгоряченной выскочила на петербургский мороз в легкой античной тунике. Она мгновенно простудилась. Конец оказался трагическим.
Именно зритель в любительском театре или в живой картине — главное действующее лицо, а вовсе не актер — тем более что чаще всего зрители и актеры запросто могут поменяться ролями. Если зритель готов поверить в то, что ему показывают, — все в порядке, если нет, то никакие декорации, никакие костюмы уже не спасут.
Зачем этим аристократам (иногда и венценосным особам), людям более чем обеспеченным, близким ко двору, нужны были длительные репетиции и переодевания, это трудное стояние неподвижно? Зачем огромные деньги тратились на создание декораций и выверенную достоверность костюмов? Чего хотели? Хотели праздника. Хотели внезапно сменить свое лицо на загадочную полумаску, перенестись в другой мир.
Писатель или артист за свою жизнь переигрывает сотни ролей, становясь то Татьяной Лариной, то госпожой Бовари, то вообще гигантским жуком. Но праздник нужен любому человеку. И можно сказать, что праздник — это не отдых, а труд перевоплощения, это пауза в повседневности, разрыв рутинного бытия.
Книга Юнисова, начавшись главой о маскараде, маскарадом и кончается — а именно рассказом о маскарадном сюрпризе, потому что без тайны, без неожиданности праздника нет. Если я ничем не могу удивить и мне нечему удивиться — праздника просто не будет. Чтобы возник разрыв повседневности, и нужен сюрприз.
Иногда такие сюрпризы требовали тщательной подготовки и настоящей технической изобретательности. Так, на детском костюмированном балу у московского почт-директора А. Я. Булгакова в 1829 году была показана сценка с ветряной мельницей, «которая вошла в залу в сопровождении мельника-колдуна. Следом появился мужик с двумя мешками ржи для помола, в них оказались загримированные стариком и старухой дети. Крестьянин жаловался, что нет ветра; но только он по приказанию смеющегося над ним мельника-колдуна бросил мешки в мельницу, как та начала вертеться, „подражая совершенно шуму, в мельницах происходящему”. Старик и старуха, „перемалываемые” в муку, кричали изо всех сил; крестьянина одолевал страх, а колдун продолжал смеяться. И вдруг отворились дверцы и из мельницы вышли юные казак и казачка и исполнили русскую пляску. Восторгу детей и взрослых не было предела». Признаюсь честно: мне трудно представить, как же этот «сюрприз» выглядел в действительности.
А благотворительные балы, о которых так едко писал Достоевский в «Бесах», может быть, и возродятся, и пространство игры увлечет людей обеспеченных, которые в России уже есть. Мы то и дело наталкиваемся в Сети на просьбы о помощи, но дело не только в том, что жаль пожертвовать средства, а в том, что это морально трудно. Благотворительный бал смягчает, если не снимает вовсе эту неловкость — пожертвование реальных денег происходит в пространстве игры, оно лишается той непоправимой серьезности, которая есть в том случае, когда благотворитель переводит деньги на конкретный счет. Куда веселей «проиграть» эти же (а может быть, и гораздо большие) деньги в веселую лотерею или купить, переплатив в тысячу раз, куклу на благотворительном аукционе, который ведет очаровательная барышня, как, например, в чеховской «Анне на шее».