А вторая часть — «Феноменология обыденной жизни» — о (телесно переживаемой) смыслоносности всего, что случается с человеком: пути на работу осенним утром, осязании пальцами края бумажного листа, даже рассматривании уличного мусора.
Если попытаться как-то — помимо универсального до безразмерности слова «эссе» — определить жанровую принадлежность этих текстов, то я бы сказала, что это — самоценная речь о самоценной жизни.
КИНООБОЗРЕНИЕ НАТАЛЬИ СИРИВЛИ
«Царь»
4 ноября минувшего года, в День всенародного единства и Казанской Божьей Матери, на экраны страны торжественно вышел фильм Павла Лунгина «Царь».
«1565 год. Темные времена. Правление Ивана Грозного. Русь растерзана голодом и Ливонской войной. Во всем мерещатся правителю измена и предательство. Его верные слуги, опричники, залили страну кровью. В каждом готовы они увидеть государева врага. Главный закон для них — царь. Единственный, кто пошел против царской воли и опричных злодейств, — митрополит Филипп, верный друг детства Ивана Грозного. Он возвысил голос свой и принес себя в жертву. Это противостояние расскажет о том, на что была способна Русь и в падении, и в величии духа».
Вот так. Ни больше ни меньше. Ясно, что сил и денег на создание такого эпохального полотна не жалели. Бюджет — 15 миллионов долларов. Соавтором сценария выступил Алексей Иванов («Сердце Пармы», «Золото бунта» и др.) — один из самых популярных нынче писателей. Царя сыграл гениальный фрик Петр Мамонов, которого Лунгин еще во время работы над «Островом» увидел в роли Грозного. Филиппа — Олег Янковский, для которого роль святого стала последней, словно бы открыв врата в вечность. Снимать пригласили голливудского оператора Тома Стерна — постоянного соавтора Клинта Иствуда. «Царь», как утверждает отечественная пресса, был показан в Каннах-2009 в программе «Особый взгляд» с триумфом (что, по мнению очевидцев, не совсем так), демонстрировался на открытии Московского фестиваля и еще до выхода в широкий прокат приобрел статус главного исторического фильма десятилетия.
Иными словами, пиар-подготовка к демонстрации «нового платья короля» проведена была на высшем уровне, и, ознакомившись с произведением, лишь немногие отщепенцы нашли в себе силы пискнуть, что «король-то — голый!». Однако — увы! — это так. Не хочется злорадствовать, но трудно, в общем-то, не заметить, что несущие опоры этой пафосной киноконструкции дружно кренятся в разные стороны и вся постройка выглядит в итоге довольно странно.
Я не знаю, как проходила у Иванова с Лунгиным совместная работа над сценарием, но книжка А. Иванова «Летоисчисление от Иоанна» по фильму Павла Лунгина «Царь» (издательство «Азбука-классика») свидетельствует, что взгляды соавторов на центральную коллизию: Грозный vs Филипп — расходятся кардинально.
Книжка Иванова написана в своеобразном жанре эсхатологического православного фэнтези. Порывшись в Интернете, я наткнулась, как мне кажется, на источник, из которого черпал вдохновение автор. Это статья А. В. Каравашкина и А. Л. Юрганова «Опричнина и Страшный суд», впервые опубликованная в журнале «Отечественная история» (1997, № 3). Авторы статьи предлагают свой ответ на вопрос, о который спотыкались все, кто писал о Грозном: с чего вдруг идеальный монарх первоначальной эпохи царствования превратился в чудовищного тирана и учинил на Руси кровавый кошмар опричнины? Суть дела, по мнению Каравашкина и Юрганова, не в политике (борьба с боярством) и не в экономике (разрушение вотчинного землевладения), а в особенностях менталитета эпохи. Начиная с 1492 года Великое княжество, а впоследствии царство Московское жило в ожидании Страшного суда. Когда на исходе 7000 года от сотворения мира (1492 год от Рождества Христова) конец света не наступил, к сакраментальной дате стали прибавлять то 7 лет, то 70, то 77. В 1565 году (год объявления опричнины) до очередного назначенного конца света оставалось три с половиной года — те самые «еже три и пол лета, а потом будет конец», о которых говорилось в завершении Геннадиевской Библии (библейский свод, составленный в Новгороде под руководством архиепископа Геннадия в 1499 году). Эти «три и пол лета» по средневековым апокалиптическим представлениям отводились на разгул всяческих беззаконий, на последнюю битву Христа и Антихриста; и православный царь, почитавший себя чуть ли не живым воплощением Сына Божьего на земле, не мог, понятное дело, стоять в стороне. Как и положено Христу Второго пришествия, он принялся истово сражаться с полчищами тьмы и под корень изводить грешников с помощью избранного к спасению опричного войска.