Дальше: ночью в опочивальне царю является убиенный боярин. Фирменный аттракцион: Мамонов сам с собой, прыгая из угла в угол, разыгрывает диалог палача и жертвы. В общем, ясно: царю несладко — ему мертвяки по ночам являются. И интеллигентское чистоплюйство Филиппа, полагающего, что в компании палачей можно разгуливать в белых перчатках, царя тем более раздражает. Но он держит себя в руках. Старательно и планомерно обрабатывает нового «сотрудника администрации». Заставляет, к примеру, участвовать в непристойной сцене с полуголыми боярскими дочками, вызванными для уборки свежепостроенного Опричного дворца. Филипп кривится, едучи с царем на тележке, которую волокут девки в исподнем; приходит в ужас от подначек царского шута Вассиана (Иван Охлобыстин), который предлагает царю свести молнию с неба. Но все равно не расстается с иллюзией, что все это безобразие можно как-то «гуманизировать».
Дуэт Грозный — Филипп мне напомнил отчасти противостояние наивного шотландского доктора и матерого чернокожего людоеда из фильма «Последний король Шотландии» Кевина Макдональда [27] . Правда, доктор там был все же представителем другой цивилизации, а диктатор Иди Амин в исполнении Фореста Уиттакера выглядел похаризматичнее. Но в остальном — все то же: «белая мартышка» — игрушка в руках опытного, циничного пахана. Дружба, сентиментальные признания, иллюзии доктора (Джеймс Макэвой), что можно перевоспитать плохого черного парня, неудачные игры в политику, демонстрация пыток, запоздалое прозрение, бунт, страдания… Доктору, правда, удается спастись, вырваться из этого ада. Но сюжет, в общем, — архетипический. Цивилизованная «белая мартышка» обречена на поражение в неравном поединке с матерым, облеченным безграничной властью бандитом. Цивилизованного человека, оказавшегося в заложниках, сознание этого угнетает. И он начинает мечтать о сверхъестественной моральной силе, которая поможет ему все-таки одержать верх. В фильме «Царь» эта сила получает название «святость».
Как и доктор в фильме Макдональда, Филипп в «Царе» глупо и неосмотрительно вмешивается в политику — укрывает у себя воевод, проморгавших Полоцк (то есть они польское войско разбили и домой поехали, а Полоцк сам потом сдался). Тем самым он подставляет и себя, и боевых офицеров. Донос. Опричники торжествуют. Им Филипп как кость в горле («Слишком много стало этого попа»), но Иван не спешит митрополита прихлопнуть — надеется успешно завершить процесс «перевоспитания». Приходит к митрополиту в цветущий яблоневый сад, где воеводы с Филиппом мирно кушают мед, и разыгрывает сцену «Христос и Иуда»: «Макнувший со мною хлеб поднимет на меня пяту». А? Каково тебе Иудой себя почувствовать?
Воевод увозят, но не убивают, не пытают, просто клеймят и подбивают на лжесвидетельство. Филипп является во дворец, говорит покаянно: «Это я виноват. Суди меня!» Царь судить не желает: «Сам суди». Инсценируют суд: дьяки, приказные, бумаги, чернила, песочек, царская печать — все как положено. Митрополита сажают на трон. Обвиняемые все, как один, сознаются в измене. Следов пыток на лицах нет. Все вроде сходится, Филиппу подсовывают смертный приговор: нужно только печать поставить. Но митрополит в последний момент печать от себя отбрасывает: «Все вроде по закону. Но все равно не верю!»
Кобенишься? Хорошо. Значит, настал момент макнуть тебя в кровушку уже напрямую. Не хочешь по закону, будет «Божий суд». Выгораживают частоколом арену и выпускают против безоружных воевод агромаднейшего медведя. Вот, смотри, как мишка изменникам кишки выпускает. Филипп смотрит. Только бубнит потрясенно: «Останови это! Христом Богом тебя прошу!» Обедню портит девочка Маша, которая соскакивает с царских колен и несется с иконой усмирять мишку. Мишка вроде перестает беситься, но как-то невзначай, махнув лапой, убивает блаженную. Зато последний из воевод — племянник митрополита Иван Колычев остается в живых. Медведь, усмирившись, его не трогает. Чудо. И тут Филипп, словно прозрев, гордо и скорбно спускается с царева крыльца, вступает на арену, подбирает плачущую икону и идет с ней на речку молиться. Просит Богородицу: «Если требуется еще кровь, возьми мою жизнь!» Поворотный момент. Метанойя.
Возникает вопрос: что же нашего интеллигента так потрясло? У Янковского, честно говоря, не поймешь. Он весь фильм играет абсолютное совершенство — этакого благородного гуингнма в окружении злобных йеху. Глядит на них сначала с удивлением, затем с укором, затем со все возрастающей скорбью и отвращением. Но ведь святость — это не перемена отношения к миру, это — радикальная трансформация личности. Почему она здесь происходит? Нет, девочку жалко, конечно. Но это маленькое беленькое создание с пустыми глазами и бессмысленной улыбкой тут скорее функция, символ — то ли «слезинки ребенка», то ли чистой народной души. Гибель символа вряд ли может сделать человека святым. Так что же? Чудо, указавшее, что Бог не на стороне царя?