“<...> входит в большую моду Дейнека, один из отцов „соцреализма” в живописи. В этом году ему 110 лет, две большие столичные выставки, одна из которых едет потом в лондонскую „Тэйт Модерн”. Дейнека прошел путь от довольно авангардных форм наглядной агитации к стопроцентному советскому реализму. За „фигуративность” и демонстративный разрыв с авангардом Дейнеке прощают даже „Безбожника у станка”, где он годами изображал попов и верующих бабушек такими исчадиями того самого ада, в который они зря верят, что невольно вспоминаешь нечистых духов с церковных фресок”.
Автор статьи — так называемый Алексей Цветков-“младший”, не имеющий отношения к известному поэту, живущему в США.
Глеб Шульпяков. Понимание приходит во время письма. Беседовала Елена Гешелина. — “ЛИКБЕЗ”, Барнаул, 2009, № 62 <http://www.promegalit.ru>.
“Кто свой, кто нет — да-да, именно это сейчас и происходит, разделение на своих и чужих. Люди снова узнают „своих” по кодам — цитатам, обрывкам фраз. По отношению к тем или иным фактам литературной и общественной жизни. Ну, как в застое — если вы помните”.
“Москвы как исторического города больше нет, говорить об этом нечего. Сейчас Москва — это огромный памятник дикой алчности и невероятному скудоумию, примитивности мышления городских властей. И людей, которые все это допустили. Это памятник тому, как жить не надо”.
Татьяна Щербина. Что стало с поэтом Цветаевой? Не юбилейное. Ко дню рождения Марины Ивановны. — “Частный корреспондент”, 2009, 10 октября <http://www.chaskor.ru>.
“Цветаева пишет о „поэтической позе”, в которой упрекали Бальмонта: „То, что так часто принимают за позу, есть лишь природа поэта, странная обычному человеку… Позировать поэту не для чего: он настолько заметен, что первое его насущное желание — пройти незамеченным”. <...> Что же касается позы, то на сегодняшний взгляд не только Бальмонт, а все поэты Серебряного века — позеры. То, что они ощущали как миссию (да хоть ахматовское „я была тогда с моим народом там, где мой народ, к несчастью, был”), сегодня звучит неудобоваримой выспренностью”.
“Если Цветаева — это голос, рвущийся наружу, криком, шепотом, восторгом, осуждением — когда как, то современный поэт — скульптор. Тот, кто умеет от языковой глыбы отсечь все лишнее, может восхитить своей скульптурой, чаще всего ледяной, поскольку в горячем информационном потоке все быстро тает, но фотографии ледяных скульптур уже заняли свое место в альбоме. „Лишь однажды Блоку удалось убежать от себя, — пишет Цветаева, — на жестокую улицу Революции”. Современный поэт никуда не бежит, он — Данила-мастер, его задача — построить языковой модуль. Модуль, а не „слова”, должен быть своим. Или — какое еще сегодня есть понятие — поэт-проект, и тут вопрос удачного или неудачного замысла и презентации, позиционирования. Цветаева, попади она в наше время, потеряла бы дар речи”.
Михаил Эпштейн. “Философы будут создавать миры”. Беседовала Ольга Балла. — “Частный корреспондент”, 2009, 15 октября <http://www.chaskor.ru>.
“Это были потенциальные слова, которым он [Владимир Даль] контрабандой давал место в своем словаре. Контрабандой, потому что эпоха была позитивистской, реалистической, и Даль считал задачей своего словаря отразить некнижный язык, сделать сдвиг с письменного слова на устное. Но он сделал и еще один сдвиг: с того, что говорится, на то, что говоримо, на возможности языка. Правда, он это прятал. Он никогда не выносил своих новых слов в качестве заглавных, а давал их в виде возможностей словообразования внутри существующих гнезд”.
Михаил Эпштейн. Цунами со знаком плюс. Счастливые и несчастливые семьи. Толстовская насмешка? — “НГ Ex libris”, 2009, № 36, 24 сентября.
“А ведь уже больше века прошло — пора бы заметить, что зачин к „Анне Карениной” имеет оборотный смысл, что счастье, каким оно выступает в романе, гораздо более единственно, удивительно, невероятно, ни на что не похоже, чем все эти вполне типовые и даже тривиальные несчастья с предсказуемым исходом. <...> Для меня очевидно, что это пример „чужого слова” в авторской речи Толстого или, во всяком случае, такого слова, которое чужеет, отстраняется Толстым по ходу романа. Это типичная сентенция в духе великосветской моральной философии. Такое могли бы изречь Ларошфуко или Лабрюйер. На худой конец, это может быть мысль самого Стивы Облонского, который одновременно и жалеет о случившемся, и пытается утешить себя. Но испытания сюжетом и жизнью эта мысль не выдерживает”.