“А в каком году, Геннадий Мартович, издана работа академика Н. С. Державина?”
“В одна тысяча девятьсот сорок седьмом”.
“Так вот, — подвела итог сотрудница. — Тысячу лет назад, в девятьсот шестьдесят восьмом году, и даже двадцать один год назад, в одна тысяча девятьсот сорок седьмом году наш советский князь Святослав мог делать в братской Болгарии все, что ему заблагорассудится. Но в одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году мы ему этого не позволим”.
И набор моей первой книги был рассыпан.
“…Невозможно сердцу, ах! — не иметь печали…”
В “Новом мире” пересекались писатели, разительно непохожие друг на друга. Там появлялись произведения, всячески приветствуемые властями, и произведения, часто попадавшие под удары тех же властей. Какой литературы было в журнале больше? А вы всмотритесь внимательно в этот вот далеко не полный список, поиграйте — разложите направо и налево авторов, раскачивавших лодку, и авторов, пытавшихся рулить в точно заданном направлении. Кого больше? Кого?
“Черный человек” Сергея Есенина,
“Лейтенант Шмидт” Бориса Пастернака,
“Хождение по мукам” и “Петр Первый” Алексея Толстого,
“Россия, кровью умытая” Артема Веселого,
“Жизнь Клима Самгина” Максима Горького,
“Севастополь” и “Люди из захолустья” А. Малышкина,
“Соть” и “Скутаревский” Леонида Леонова,
“Гидроцентраль” Мариэтты Шагинян,
рассказы Исаака Бабеля и Андрея Платонова,
“Энергия” Федора Гладкова,
“Тихий Дон” и “Поднятая целина” Михаила Шолохова,
“Между двух революций” Андрея Белого,
“Оптимистическая трагедия” Всеволода Вишневского,
“Моя Африка” Бориса Корнилова,
“Испанский дневник” Михаила Кольцова,
“Теркин на том свете” Александра Твардовского,
“Буря” Ильи Эренбурга,
“Творцы дорог” Николая Заболоцкого,
“Дым отечества” Константина Симонова,
“Витя Малеев в школе и дома” Николая Носова,
“За правое дело” Василия Гроссмана,
“Корабельная чаща” Михаила Пришвина,
“Не ко двору” Владимира Тендрякова,
“Сирота” Николая Дубова,
“Сережа” Веры Пановой,
“Районные будни” Валентина Овечкина,
“Владимирские проселки” Владимира Солоухина,
“На Иртыше” Сергея Залыгина,
“Большая руда” Георгия Владимова,
“Прощай, Гюльсары!” Чингиза Айтматова,
“Тишина” Юрия Бондарева,
“Бессонница” Александра Крона,
“Театральный роман” Михаила Булгакова,
“Созвездие Козлотура” Фазиля Искандера,
“Хуторок в степи”, “Кладбише в Скулянах”, “Святой колодец”, “Алмазный мой венец” и “Уже написан Вертер” Валентина Катаева,
“В августе сорок четвертого... (Момент истины)” Владимира Богомолова,
“Обмен” Юрия Трифонова,
и дальше, дальше…
Повторяю, это лишь некоторые имена из огромного списка.
Для меня, например, наряду со многими другими вещами, опубликованными “Новым миром”, чрезвычайно важными оказались последние вещи Катаева. Пусть сам Валентин Петрович (по свидетельству Нины Макаровой, одной из редакторов “Нового мира”) говорил: “Мовизм — шутка, никакой серьезной теории. Просто сейчас все пишут хорошо. Чтобы как-то отличаться, я и несколько моих друзей решили, что, может быть, надо писать плохо? И назвали себя мовистами. А кому-то показалось все это всерьез”, — мне по душе другие его слова (позже он писал мне об этом, прочитав одобрительно мою книгу “Люди Огненного кольца”): “Писать надо неорганизованно. Что приходит на память, о том и писать”.
Я думал об этом, побывав недавно в Магадане — на конференции, посвященной памяти моего покойного друга, писателя Александра Бирюкова. Он много лет занимался архивами НКВД — МГБ — КГБ, судьбами погибших на Колыме известных и неизвестных людей — от приемной дочки кровавого наркома Николая Ежова (она действительно прошла Колыму, там же тихо жила на воле: играла на баяне, выпустила книжечку стихов) до Бруно Ясенского и Сергея Буданцева.