Холодное звездное небо над тысячами безымянных могил.
В свое время Людмила Живкова, дочь болгарского партийного вождя, купила в Париже пару домов, куда могли наезжать болгарские художники. Людмила Живкова совершенно справедливо считала, что настоящий художник (даже социалистический) непременно должен подышать воздухом Парижа. А мне кажется, что хорошо бы нашим союзам писательским приобрести несколько обветшалых, еще уцелевших бараков на Колымской трассе, чтобы нынешние писатели могли не только в теплые дальние края ездить, а поработать в бедной гостинице на краю земли, подумать о суете сует на ледяных берегах Ногайской бухты…
Письма Катаева…
Дружба с Астафьевым…
Это я опять о разности писателей, печатавшихся в “Новом мире”.
Осенью 1972 года я плавал с Виктором Петровичем по Оби — с заходами в мелкие городки, с выступлениями в селах. “Вот все кричат, прямо исходят в крик: „Ох, берегите природу!” — бил кулаком по столу Астафьев. — А почему-то никто не кричит: „Караул! Вот какие выросли дети в наших малосортирных квартирах!” А это они, наши подросшие дети вовсю губят природу. Я не тогда почувствовал ужас, — уставлял Астафьев на меня единственный зрячий глаз (другой не видел, и ключица перебита на Днепре), — когда увидел здоровенных осетров, валяющихся в песке и в иле, а тогда почувствовал ужас, когда увидел на берегах Енисея дохлых ершей. Ерши, они все переживают, и если они вдруг все-таки сдохли, значит, совсем дрянь дело. К тому же наши советские браконьеры, они ведь везде проникают, и такие они талантливые, что могут уничтожать все живое, даже не касаясь его. Стали мы, скажем, активно кедр оберегать, пожалели, не стали трогать, просто вырубили лес вокруг, вот кедр сам и попадал…”
Не все книги Астафьева мне нравились. Но писатель, его голос, его отношение к миру были необычными. В некотором смысле — как катаевский мовизм. “На фронте героизм и трусость неразделимы, — кричал он, упираясь в стол тяжелыми кулаками. — Сегодня навалишь в штаны, а завтра, что называется, совершишь подвиг. Один мой приятель любил шастать по нейтральной — жрать хотелось. Но и немцы не дураки, им тоже жрать хотелось. Наши минеры делали для охотников специальные проходы, однажды засекли поросенка — визжал на нейтралке. Вычислили место, и ночью мой приятель двинулся за добычей. Прирезал поросенка (рухнувшей балкой его придавило), под прикрытием стен при выплывающей луне сидит, кишки свинячьи выбирает, чтоб легче было тащить. И тут две тени, чужой сапог на автомате. „Гут, Иван, гут!” Никогда никакую работу этот мой приятель не делал так медленно, как в ту ночь. Но наконец все выбрал, все очистил. Немцы забрали поросенка, а с ним — автомат. А потеря оружия на фронте — это конец, это трибунал. — Астафьев незаметно переходил на мат. — Но немцы тоже оказались людьми, может, бывшие спартаковцы. Уходя, оглянулись, вынули диск, бросили оружие…”
“Вот сейчас пишу роман о днепровском плацдарме. Мы там ходили по трупам, а между ними рыба валялась — мы ее ели. Я лет десять потом был равнодушен и к рыбам, и к покойникам, только позже немножечко отошел. Передвигались только по оврагам, это я однажды сдуру решил спрямить путь, полез по гребню. Не верил, что самолеты или минометчики могут охотиться за одиночками. Когда справа и слева рвануло — еще не верил, но когда впереди, то понял — вилка. Видишь, весь кривой, и нога, и рука, и глаз, и ключица выбита. Позже из-за всего этого не хотел ехать в ГДР. Упирался, говорил: ну чего я поеду? Сяду в кафе, а напротив немец с таким же выбитым глазом и торчащей ключицей, мне что делать? Уговорили, и зря. Руководителем делегации оказался Василий Ардаматский, а он, как только за кордон выехали, сразу превратился в классика советской литературы и столько мне унижений принес, что нас домой на разных самолетах отправили. Но с немцем — инвалидом войны я в ГДР все же поговорил. Когда нас познакомили, я подумал: вот, может, ты и накрыл меня миной на Днепре, ключицу сломал, глаз выбил? Нет, оказалось, воевали на разных фронтах. Да и немец жаловался: война, дескать, это его личное несчастье, ведь всем сразу видно, что ранен был, значит, фашист! А какой он фашист? Солдат. Те, что были в спецкомандах, по ним не скажешь, что воевали…”
“А еще я в ГДР такое увидел, — откидывался на стуле Виктор Петрович. — Сидит немец в ресторане, моложе меня, здоровый, наглый, салатик ест, одна горошинка только в тарелочке и осталась. Он ее аккуратно приткнул вилкой, а она сорвалась. Он ее опять на вилку, а она в масле, упала. Интерес меня взял: вот, думаю, справится или нет? А немец понес горошинку ко рту, она снова упала. Ну, думаю, блядь, какой упорный. Но катали вы эту горошинку и впредь катать будете. А он заметил мой взгляд, горошинку ножом к вилке прижал и съел! И эдак на меня оглянулся. Вот тогда, Генка, я и подумал: когда-нибудь они нас победят…”