— В кухне мясороубка стоит, что же я, фарш не приготовлю?
Надо ли говорить, что обедать не пришел никто? А шиповниковый сироп, который я купил в аптеке за свои деньги, я унес домой, и дети с удовольствием выпили четырехлитровую кастрюлю напитка, на который, кроме бутылочки сиропа, пошла половинка лимона и самая капелька крепкого чая.
Еще несколько дней я упражнялся в кулинарных изысках, которые равнодушно съедались коллегами-грузчиками. Отделы я обходил из принципа, поражая женский слух малознакомыми терминами: калья, луковая похлебка с сыром и гренками, харчо по-домашнему…
Наконец, срок действия справки закончился, спина пришла в норму, а магазин нанял на работу очередную тетку, в жизни не варившую ничего, кроме недосоленных щей. Соскучившиеся по горячей пище фасовщицы ринулись в столовку, а я вернулся к работе грузчика, с тем большим удовольствием, что моя кулинарная фантазия начала иссякать.
А калью, луковую похлебку и щи по-французски я варю исключительно для домашнего потребления.
Ворюга
Эта история довольно точно датируется сентябрем 1986 года, когда я дорабатывал в магазине последние денечки. Двадцать второго сентября моему младшенькому должно было исполниться семь лет, а он еще ни разу в жизни не пробовал заливного языка. С этого все и началось, вернее, этим все закончилось.
За два года универсам дважды переживал приезд машины с субпродуктами. Оба раза это праздничное событие приходилось на нашу смену. Машина была нагружена картонными коробками, полными непредставимого по тем временам дефицита. Разумеется, там не было рубца, селезенки или, скажем, легкого, это все перемалывалось на фабриках-кухнях и шло в пирожки с мясом, которыми торговали на улице. Зато магазин в течение дня, а то и двух торговал коровьим выменем и говяжьими почками.
Странный товар: вроде бы и дефицит, а немногие умеют готовить вымя и тем более почки, так что в тех редких случаях, когда они появлялись в продаже, их можно было довольно легко купить. Хозяйки толпились вокруг прилавка, рассматривали диковины и обсуждали, как их следует готовить. Именно там я подслушал, как нужно обращаться с почками, не отваривая их в десяти водах и не обрабатывая уксусом или, что еще хуже, содой.
Для сотрудников универсама субпродуктовая машина привозила два особых подарка: сердце и печень. В продажу они не поступали, их разбирали свои. О почках фасовщицы не говорили, тут обсуждались рецепты пирожков с молотым сердцем. Сколько класть в начинку яйца, лука, масла; обжаривать или не обжаривать, добавлять рис или не надо — и иные важные вещи.
Сердце брали не все, но помногу, печень выдавалась по спискам, не больше килограмма в руки.
Машины с субпродуктами так просто не разгружались: к их приходу прибегал директор, он лично следил, сколько и чего привезено, давал распоряжения, что и куда возить. Тут уже ни о какой тащиловке речи не шло, охрана стояла на каждом углу.
Опечатанная машина ждала во дворе, а по отделам уже полз сладостный слушок: среди прочих редкостей привезли говяжий язык! Двести килограммов языка, больше, чем по килограмму в руки!
Вот уж язык был дефицит так дефицит, в продаже его не бывало по определению, и попробовать этот деликатес можно было далеко не в каждом ресторане. Машина еще опечатана, а фасовочные дамы уже делятся секретами: язык заливной, язык, тушенный в сметане, еще что-то, смутно помнившееся по тем временам, когда Хрущев громил личные подворья и на недолгий срок страна была завалена мясом.
Потом явился Федоров и грубо растоптал все мечты. Было сказано, что языка не получит никто. Ни единого грамма. Фасовщицы кинулись к Сергею Санычу, в ведении которого формально находилась машина, но завотделом лишь подтвердил приказ, сказав, что и ему языка отведать не придется.
До сих пор помню свою обиду. Близился Денискин день рождения, а мой сын ни разу в жизни не пробовал заливного языка.
И тогда я решил: что бы там ни говорил Федоров, у меня язык будет. А теперь прикиньте: как можно совершить хищение? Директор, помнящий историю с исчезновением бананов, самолично влезает в машину, пересчитывает коробки и не сводит с них глаз, пока открытый фургон подъезжает к эстакаде. На эстакаде караулит Нилка, а в коридоре — Сергей Саныч, не забывший пивной истории. Не важно, что ящик с пожарным гидрантом давно заварен и вообще находится в другой части магазина, коридор тоже просматривается. Правда, в холодильнике, где царит двадцатиградусный мороз, посторонних нет, но попробовал бы кто-нибудь выйти оттуда с оттопыренным передником — расправа была бы короткой: немедленное увольнение по статье.