Рассказы Гаврилова тем не менее оставляют впечатление стремительного полета. В повести ступени ракеты начинают отваливаться раньше, чем она успела взлететь: текст длится и длится, происходят какие-то события и разговоры, ни к чему не ведущие и ничем не оканчивающиеся, язык хорош, но читать только ради красот языка сложно даже Андрея Платонова.
Юрий УГОЛЬНИКОВ
[1] Центральная повесть сборника опубликована в журнале «Новый мир», 2011, № 9.
[2] <http://www.openspace.ru/literature/events/details>.
[3] А н а т о л и й Г а в р и л о в. Услышал я голос. Пять рассказов. — «Новый мир», 2010, №5.
[4] И г о р ь Г у л и н. Слово после сала. — <http://www.openspace.ru/literature/projects>.
В советском эротическом космосе
В СОВЕТСКОМ ЭРОТИЧЕСКОМ КОСМОСЕ
Н и к о л а й К о н о н о в. Фланёр. М., «Галеев-Галерея», 2011, 424 стр.
Николай Кононов уже довольно давно известен не только как поэт, некогда радикально обновивший просодию русского стиха, но и как автор изысканной и чувственной орнаментальной прозы, словно принявшей всерьез бытующее за пределами литературных кругов мнение, что поэт должен говорить по преимуществу о любви. В этом пристальном внимании к эротической тематике можно видеть также своеобразную присягу эпохе модернизма и русским девяностым, когда человек литературный не без удивления, но с завидной решимостью готов был осознавать действительность через жизнь тела. Кононов не отступает от этой тематики уже более десяти лет, и нельзя не заметить, что к настоящему моменту он достиг удивительной пластичности и изощренности языка, особенно удивительной для нашей, в сущности, северной прозы (хотя нельзя забывать о южнорусских корнях Кононова, сыгравших здесь, видимо, не последнюю роль).
Основные контуры кононовской прозы сложились еще в первом, наиболее импрессионистичном романе «Похороны кузнечика»: повествования от первого лица, наплывающие потоки воспоминаний, вмешивающиеся в текст спонтанные внутренние монологи, готовые длиться бесконечно и уводить все дальше от едва проступающей траектории фабулы, живущие собственной жизнью автокомментарии, в которых развиваются какие-то совершенно посторонние сюжеты, будто рассказчик сам не уверен в том, как именно он хочет продолжить. На этом фоне выступает характерное для первых романов неразличение рассказчика и автора — вернее, кажущееся неразличение: Кононов запутывает читателя, то заставляя убеждаться в том, что воспоминания героя совпадают с воспоминаниями автора (слишком они интимно детальны), то, напротив, изображая такой крутой поворот биографии персонажа, по которому сразу видно — принадлежать писателю Кононову он никак не может (хотя это ощущение, возможно, ничуть не менее обманчиво).
Эта переплавка своего и чужого в единую романную субстанцию уже не столь актуальна для «Фланёра», хотя внешне поменялось немногое: все то же первое лицо, те же неожиданные и гиперреалистичные в своем мимесисе мемуарные экскурсы. Но существенное отличие касается самого романного действия: теперь его декорации слишком условны. Это уже не поздняя советская или ранняя постсоветская действительность, внутри которой можно представить себе человека Николая Татаренко и похожих на него героев, но изображенные куда более условно, причем подчеркнуто условно, сороковые годы (плюс небольшие фрагменты тридцатых и, видимо, пятидесятых). Сам герой романа (будем звать его просто Фланёром, с прописной) — не просто фирменное кононовское «я», но человек с вполне осязаемой биографией, пусть и во многом фантастической. Роман связан с достаточно известным историческим сюжетом — второй волной эмиграции, но только Фланёру, как, впрочем, и многим «дипи», не удалось осесть за границей. Во многом схожей была биография, например, блестящего филолога-античника и опередившего свое время поэта Андрея Егунова-Николева, чья тень незримо присутствует на страницах романа. Судьба Егунова, однако, сложилась более трагично — послевоенные десятилетия он провел в лагерях, но Кононову интересен другой сюжет: что, если человек, по всем законам советского общежития обреченный на тюремную изоляцию (ведь Фланёр — эстет, гомосексуалист, да к тому же поляк), все-таки сможет затеряться где-то на бесконечных просторах и тем самым выжить, не растеряв себя? И действительно, кононовскому Фланёру почти чудом удается обмануть судьбу: ему, депортированному союзниками с Мальты, где он оказался в череде прочих к концу большой войны, удается сбежать от приставленного конвоира (без погонь и стрельбы, разумеется, — в духе Кононова, скорее ускользание, а не столкновение). И далее, после путешествия на поезде, Фланёр сходит в маленьком городке на юге России, в архитектуре и топографии которого смутно узнается родной Кононову Саратов.