Что же дальше? Фланёру приходится как-то постигать окружающую непривычную реальность, постигать буквально на ощупь, ведь мы помним, что эрос — главный помощник героев Кононова; все остальное — музыка, словесность, живопись, очень часто присутствующие в их сознании, — все же остается вспомогательными инструментами познания. При этом, конечно, не покидает ощущение, что Фланёр на самом деле бестелесный дух — только духам удается скользить (фланировать?) по поверхности истории так, чтобы не порезаться об острые края.
Интересно, что перед нами не исторический роман, но роман воспитания, причем вполне традиционный, связанный с Вильгельмом Мейстером или даже «Игрой в бисер», хотя становление Фланёра происходит, конечно, через эротические переживания [5] . Вообще говоря, тот тип взаимоотношений с миром, которого придерживается Фланёр, напрямую следует словам Сократа: «Кто хочет избрать верный путь <…> должен начать с устремления к прекрасным телам в молодости. Если ему укажут верную дорогу, он полюбит сначала одно какое-то тело и родит в нем прекрасные мысли, а потом поймет, что красота одного тела родственна красоте любого другого и что если стремиться к идее прекрасного, то нелепо думать, будто красота у всех тел не одна и та же» [6] . Схема, как можно увидеть, более чем классическая.
В романе эротическое переживание взросления, возмужания (динамика которых представлена как своего рода конспект предыдущих сочинений Кононова, особенно «Нежного театра») связано с любовью и привязанностью к некоему Тадеушу, воспоминания о котором не оставляют Фланёра на протяжении всего романа. Собственно, первая (и наиболее лирическая) часть книги детально описывает формирование и развитие этого чувства. Потом — утрата, ставшая для Фланёра той травмой, посредством которой он осознает себя в чуждой ему послевоенной советской действительности. Эта травма утраты оказывается куда важнее исторических катаклизмов (или это их метафора? — трудно ответить).
Довоенная Польша, родина Фланёра и его возлюбленного, представляется своего рода полями Элизия (на что указывает и типично идиллическое имя подруги Фланёра и Тадеуша, Хлои, с которой они вступают, выражаясь языком Кононова, в «трехчастный сиблинг»). С началом войны эта идиллия рушится, а в действии романа обнаруживается лакуна, после которой мы застаем уже изменившегося и сильно возмужавшего Фланёра, оказавшегося на занятой союзниками Мальте и затем в условном Саратове.
Видно, что те элементы, которые раньше работали на (псевдо)автобиографическое повествование, теперь вплетаются в подчеркнуто сюжетный, почти традиционно романный нарратив. Ведь еще в предыдущем романе Кононова «Нежный театр» герой мог повстречать в глухой деревне (под Саратовом?) обрусевшего француза, затерявшегося в той части советской страны, что осознается исключительно как «край мира, сон государства и конец всего, последний предел» [7] . При этом в качестве образцов Кононова в данном случае можно назвать большие европейские романы, созданные на излете модернизма, — «Человека без свойств», «Волшебную гору» и неизбежно (пусть и в меньшей степени, чем предыдущие) — «В поисках утраченного времени», хотя Пруст здесь чувствуется скорее в общей пластичности, неизбежном первом лице, хотя и насквозь фиктивном (конечно, от слова fiction ).
Не только Фланёру удается ускользнуть от второй волны репрессий: другие обитатели городка на берегу реки, объединенные друг с другом непривычными для республики рабочих и крестьян предпочтениями в выборе сексуального партнера, тоже вполне благополучно растворяются в затхлом от невыносимой жары мире. Все они, конечно, вытеснены на обочину этой действительности, но все же не «прокляты и убиты», да и сам город словно пребывает в идеологическом обмороке, чуть-чуть, но подпуская крамолу в дозволенные празднества: «…весь город гуляет в белых гольфах, как баварцы на пивном празднике. Да ведь действительно — до войны это был немецкий край…» И это, конечно, характерно и для «внероманной» истории: с концом советского колониализма население очнулось в девятнадцатом столетии, вновь достав из бабушкиного сундука такие запылившиеся понятия, как нация, ее герои, самоопределение и т. п. Даже если не было именно этих кононовских белых гольфов, патина унифицирующей советскости местами была полупрозрачна, следствия чего заметны уже в романной реальности: если бы это было не так, героям «Фланёра» не удалось бы затеряться между обломками «старого быта» [8] .