А вот те местные обитатели, что оказываются лишенными корней советскими мхами и лишайниками, изображены с куда меньшей симпатией, чем все эти бывшие немецкие колонисты, вынужденные забыть родной язык и обстоятельства своего рождения. С другой стороны, именно эти люди оказываются подлинными обитателями советской действительности — теми, кому «советская власть дала всё». К этому типу относится, например, соседка В. А., всегда готовая расширить свой сексуальный опыт и получающая от Фланёра следующую аттестацию: «Она не говорила, а неразумно лепетала раздельными словами, как глухая, обученная в малолетстве по методике Малиша. Роняла вокруг себя какие-то целлулоидные формулы-фонемы, не догадываясь об их смысле. Мне было очевидно, что она видела куда больше, чем понимала, но при этом была въедливо-приметливой и по-кошачьи хищной, будто готовилась к броску». Эта хищность и жадность до чужого (в том числе и тела) оказывается самой точной характеристикой этих «машин социалистического потребления» — наиболее активных по Кононову участников советской жизни, принадлежащих ей целиком и без остатка, ведь и у той соседки «все предметы <…> обихода имеют грубые тюремные клейма». Конечно, они заточены в этой действительности, но в то же время они — порождения этого заточения, советские недотыкомки, у некоторых из них можно обнаружить и вполне явные метки, недвусмысленно отсылающие к бесовской (или просто неполноценной?) природе, ведь, как заметил Фланёр, «у нее даже намека на клитор не было».
Но это всё элементы частной истории персонажей, а вот история общая присутствует в романе в достаточно парадоксальной форме — как цитаты из (реального) отрывного календаря с патриотической картинкой («Мужчина в халате держит некий музыкальный инструмент, словно сопло огнемета») и бессмысленным текстом, в принципе не способным никак связываться с действительностью. Такие фрагменты встречались и в романе «Нежный театр», но там они концентрировались лишь в одной из глав, не расползаясь по всей структуре романа; здесь же они позволяют чувствовать движение истории и ту обстановку, в которой оказались герои романа, может быть, более четко, чем пространные и переполненные эстетизмом наблюдения самого Фланёра (а ему положено наблюдать, так сказать, по роду занятий).
Интересно, что, например, Вальтер Беньямин напрямую связывал фланирование как образ жизни с бергсоновской длительностью (duree) , переживанию которой, вообще говоря, подчинено время романа [10] . Бергсон разделял деятельную и созерцательную жизнь, и верный этому разделению Пруст, опыт которого, конечно, важен для романов Кононова, присягал второму типу существования, открывающемуся только в перспективе работы памяти [11] , — так и рассказчик «Фланёра», несмотря на всю свою фиктивность, управляем памятью, закрывающей ему путь к деятельному существованию. Именно в таком духе Беньямин пишет о другом великом фланёре — Бодлере, но эти заключения легко распространить на типаж фланёра вообще, для которого «[с]носить толкотню толпы» оказывается «решающ[им], уникальн[ым] опыт[ом], определяющим его жизнь» [12] . Однако Бодлер Беньямина выбирает бесконечную битву с фланёром в себе, в то время как герой кононовского романа остается фланёром до конца и, видимо, именно поэтому окончательно растворяется в советской действительности.
Люди этого «рода занятий» вообще сыграли в «постбеньяминовской» истории определенную роль, но, конечно, роль статистов, — вот и Фланёр Кононова скользит по поверхности и в итоге, после бегства из-под крыла В. А., вовсе растворяется в окружающем пространстве, работая на благо отечества, как и другие советские люди, хотя все же не может отделаться от привычки слишком часто менять места работы: «Тупица ты тупица, говорил я себе, будь попроще, попроще. Умучишься переезжать с места на место, скоро граница через пару лет такими темпами. Упрешься в океан!» Он не может обойтись без ощущения, что живет в аду, но дороги назад уже нет, и это подтверждает последняя, особенно беспощадная фраза романа: «…вдруг доходит до меня пронзительный укол, а потому что — Спасителя нет». С позиции католика Кононова эта фраза объясняет многое: Фланёру теперь закрыт путь к спасению, и ему ничего не остается, кроме как продолжать вести свое призрачное фланирующее существование в советском космосе.