sub /sub
sub (Перевод с украинского здесь и далее В. Ешкилева) /sub
sub /sub
На перекрестках особая жизнь. Особое пространство и особое время. Мидянка рисует их сдержанными красками, не давая базарно-карнавальной пестроте увести читателя от стержневых образов. Собственно, от того, что он сам считает стержневым и важным, от того неба, к которому приставлена его луйтра. Его язык наполнен закарпатскими диалектными словами как свидетелями того, что он настоящий, свой на своей земле. Но то же свидетельство лишает язык Мидянки целостности. В его поэтике это противоречие отражено в полной мере. Его поэтическое поле ощутимо дробное, проходимое, беззащитное. Оно наполнено теми смущенными и неуверенными вещами мира сего, о которых знали древние. Например, Анаксимандр, полагавший, что смущенным вещам непременно приуготовлена покаянная судьба. Если разрисовать упомянутое поэтическое поле яркой словесной темперой, то все акцентированное непременно утонет в хаосе имен, названий и диалектных слов. В рожденной на Широком Лугу поэзии они и без того в избытке. Поэтому для Мидянки так важно сдерживать свое неуемное импрессионистское стремление к «чистому цвету». Во имя этого сдерживания он пытается расчертить свои стихи некими смысловыми «регулирующими линиями». Когда ему кажется, что этой разметки недостаточно, он выстраивает из названий длинные перечни — тропинки для нужд того читательского большинства, которому, в силу известных причин, затруднительно путешествовать поэтическими мирами.
В свое время эти нарочитые топографические цепочки, эти избыточно детализированные живописные списки нерожденных, ныне живущих и безвременно ушедших подтолкнули критиков к поспешному выводу, что Мидянка, несмотря на вполне органичное пребывание в патриархальном сельском быту, заявляет о себе как о предтече некоего грядущего украинского «стихийного постмодернизма». Тогда, в 1994 году, он ворвался в предрассветный туман новой украинской литературы со сборником «Фарамэтлыки», поразившим всех и сочной новизной образов, и странным сочетанием деревенского контекста с авангардными метафорами и непривычными для тогдашних читательских вкусов маньеристскими изысками. В «Луйтре в небо» и «Стихах с подволоки» стилевое направление, проявившееся в «Фарамэтлыках», представлено десятками парадоксальных стихов. Вот начало одного из них, «Под небом Усть-Чорны»:
Старик Гольцбергер ковылял в костел:
Там жили деревянные пророки.
Пресветлых нефов траурные вздохи
Елейных лилий, тихих маттиол…
Орган молчал. Досада, но не злость
Достала Эрика — предвечная как норна.
Спеленутая хвоею Усть-Чорна,
Из этих вот пеленок и старик
И органист, и Питварский, румын из Бребой Алб;
Их души вышколили горы.
Старик все шел, превозмогая хвори,
А органист — в туманах синих Альп
Прислуживает кельнером барыгам
В Гренобле или в Граце…
О, суета миграций, эмиграций! Декораций! [16]
На первых порах Мидянка не протестовал против зачисления его в «бригаду украинских постмодернистов», которая в девяностые отчаянно пыталась переключить орденоносную украинскую поэзию на стилевые регистры Уистена Одена, Сен-Жон Перса, Алена Гинзбурга и Бродского. Автор «Фарамэтлыков» настолько гармонично вписался в эту «бригаду», что его всерьез считали четвертым участником карнавально-поэтической группы Бу-Ба-Бу, в которую входили знаковые фигуры тогдашнего западноукраинского литературного прорыва Юрий Андрухович, Александр Ирванец и Виктор Неборак.
Триумфальные презентации «Фарамэтлыков» в «продвинутых» областных центрах Галиции как бы подтверждали постмодернистскую репутацию закарпатского поэта. Его в те годы часто видели в Ивано-Франковске, ставшем неофициальной столицей украинского литературного постмодерна. Львовский художник Юрий Кох имел смелость предположить, что от поэтики Мидянки возьмет свой исток целая «еврокарпатская» поэзия. И в этом предположении, как мне кажется, не было ничего фантастического. Школьный учитель литературы вполне мог бы стать основателем региональной литературной школы. Если бы нашлись достойные ученики и продолжатели.
Позднее, после завершения романтического периода девяностых и наступления рустикальной реакции, Мидянка в своих интервью стал упорно открещиваться от постмодернизма. Да и критика переосмыслила свои оценки его творчества. Теперь акцент ставится не на блестящих формальных экспериментах уроженца Серебряной земли, а на «верности традиции и национальному духу», на его «укорененности в закарпатскую почву», на «точном и глубоком отображении этнокультурного контекста». В свою очередь, творчество Мидянки также претерпело заметную трансформацию. Его стихи стали более пессимистичными, обращенными в откровенно идеализированное прошлое. Скепсис и сумерки поселились на ступеньках луйтры. «Поздний» Мидянка постоянно сбивается на констатацию того, что вокруг образовалась культурная пустота, лукаво подмененная внешними символами цивилизованности. Что если культура и присутствует в его родных пенатах, то лишь фрагментарно, бессвязно, а иногда и бессмысленно. Патриархальный быт (плюс, конечно же, этническая и церковная традиция) в этом катастрофическом бытии воленс-ноленс превращается для поэта в единственную духовную опору. Это подчеркивается интонационными приемами и рассыпанными в стихах знаковыми метафорами. Это, собственно, лейтмотив и «Луйтры в небо», и «Стихов из подволоки».