Кому храмы нужны и церкви,
Те срубы, чудеса деревянные,
И бисером расшитые хоругви?
Вокруг невежды и начальство пьяное.
<…>
Есть маляры и их мазня «святая»,
А перед ней свеча из стеарина.
То Бог прибил страну моих отцов,
Чтобы ходили мирно преклоненно,
Чтобы считали, что они в раю,
Гордились бы собой. А не Аркасом [17] .
В приведенном выше стихотворении не случайно появляется фамилия украинского историка позапрошлого века Николая Аркаса, казакофила, автора одного из первых патриотично ориентированных учебников истории Украины. Появляется не совсем оправданно, скорее как рекомендованный вывод из школьного сочинения. Это весьма характерный момент для современного творчества Петра Мидянки. Закарпатскому духовному упадку поэт противопоставляет символы, восходящие к традиции украинских просвещенческих обществ австрийской эпохи. И в этом он парадоксально солидаризируется с теми многочисленными представителями ныне сущей официозной литературы, которой эстетически противостоял в середине девяностых. На первый взгляд это свидетельствует об отречении поэта от неких принципов ради тусовочного комфорта. Но это только на первый взгляд.
Мне представляется, что в последних поэтических сборниках творчество Мидянки завершило некий циклический путь длиной в два десятилетия. Выйдя из родовой патриархальной деревенской стихии, поэтика Мидянки вступила в своеобразный творческий симбиоз с украинскими урбанистическими литературными течениями 90-х годов. Основой для этого эстетического союза стало стремление закарпатского поэта разомкнуть низкий свод худосочной региональной литературной традиции, выйти на широкое пространство современных стилей, смыслов и парадигм. Это ему вполне удалось. На следующем этапе Мидянка, для которого тотальная карнавальность постмодернистских экспериментов ивано-франковских и львовских литераторов оставалась все же «чужой игрой», вернулся на родное смысловое поле, по-хозяйски удобрив его набором принесенных извне креативных приемов. В гостях хорошо, а дома лучше.
Поэт возвращается к истокам. Но есть ли, по правде, куда возвращаться?
Куда империя исчезла, куда пропала?
Одни дома старинные комитов
Похожи на вельможных Эстергази
В Орале, Темешваре, Эстергоме.
А воды Тисы тихо зеленеют,
Барочный Сегед надвое разбив.
Владимир ЕШКИЛЕВ
[13] «Лестница в небо» (укр.) .
[14] «Стихи из подволоки» (укр.) .
[15] «Дячиха в ЛузЁ походила Ёз волохЁв Ё мала/ Доньку МорЁшку. А жидЁвка Макля любилася з/ Українцем Ё мала од нього дитину…/ Про це лужани в коломийках не спЁвають.<…> / Були в МЁланЁ Ё не бачили МЁлану;/ Монастир — Каша, Інсбрук, Загреб, Орегон, Оклахома. / Ким ще так по ЄвропЁ тасовано, як не закарпатцями?» («Луйтра в небо», стр. 173).
[16] «Старий Гольцбергер дибав у костьол: / Там мешкали пророки дерев’янЁ… / ПресвЁтлий неф в жалобному зЁтханнЁ / Єлейних лЁлЁй, тихих матЁол. / Орган мовчав. Досада та не злЁсть, / ДЁймала ЕрЁха — за вЁком, як столЁття, / Ялицями Усть-Чорна вся сповита, / З цих сповиттЁв Ё вЁн Ё органЁст, / І русин ПЁтварський, румун з Бребої Алб; / Це їхню душу вишколили гори, / ДЁдок поволЁ пробирався хворий, / А органЁст — в оманЁ сивих Альп / Слугує кельнером закеханим дЁлкам, / Десь у ГреноблЁ чи в захмарнЁм ГрацЁ… / О суєто мЁграцЁй! ДекорацЁй!» («Луйтра в небо», стр. 122).
[17] «Кому храми потрЁбнЁ та церкви, / ТЁ деревини, диво дерев’яне, / І шитЁ бЁсером блакитнЁ корогви? / ДовкЁл невЁгласи Ё керЁвництво п’яне. / <…> / Є малярове, їх „свята мазня”, / І перед нею з стеарину свЁчка. / То Бог побив вЁтцЁвщину мою, / Аби ходили в мирЁ тут Ё плазом, / Аби вважали, що вони в раю. / Пишалися собою. Не Аркасом» («Луйтра в небо», стр. 164).