Впрочем, подробный разговор о диалоге с постструктуралистами вряд ли уместен, так как Чанцев не столько претендует на открытие новой методологии, сколько изучает массовый характер изменения взгляда на литературу. В мультикультурном пространстве компьютерной эпохи (вслед за Web 2.0 в статье о Д. Коупленде появляется даже вера 2.0 ) важность ассоциаций читателя наряду с авторскими аллюзиями давно перестала нуждаться в адвокатах. В сложившейся ситуации литературный критик, как правило, не является инициатором поворотов общественной мысли, однако это «может позволить критике вернуться с полей идеологических битв (куда некоторые публицисты ее до сих пор активно вербуют) к своему „прямому” назначению, а именно — к работе непосредственно с книгой». В сегодняшнем изобилии и многообразии текстов критик не является организующим центром, но вполне может претендовать на роль литературного навигатора, поскольку отличается от обычного фланирующего по книжным магазинам читателя большей литературной эрудицией и умением аргументировать собственные ассоциации.
Главы «Литературы 2.0» интересны не только как рекомендации к прочтению тех или иных книг, но и как своеобразные послесловия к ним. И все же перед нами нечто более интересное, чем подборка качественных рецензий. На это указывают многочисленные переклички между текстами, позволяющие комбинировать тематические блоки, альтернативные трем предложенным автором частям — «Эксперимент», «Тенденция» и «Традиция». Книга действительно обнаруживает потенциал для превращения в подобную модель для сборки : к примеру, текст о Г. Грассе очевидным образом перекликается со статьей о М. Элиаде, а глава о японских мемуарах Д. Пригова дополняет размышления о российской моде на Японию.
«Антиутопия» как средство массовой коммуникации. Две трети глав книги посвящены современной русской литературе. Скрупулезность Чанцева в тематических классификациях не знает границ: отсылающие друг к другу реестры порой включают десятки фамилий. Своеобразной кульминацией процесса выявления жанровых тенденций становится глава «Фабрика антиутопий». Формально посвященный произведениям, балансирующим на грани политической сатиры и апокалиптической фантастики, этот текст (в совокупности с многими предыдущими и последующими) выстраивает широкую панораму «злободневной» русской словесности.
Чанцева занимают сами тенденции, и потому он, как правило, избегает резких оценок [19] , но при желании в книге можно отыскать немало язвительно-точных цитат: «сомнительный сатирический пафос достигается слишком явными, нарочитыми и постоянно повторяющимися средствами», «художественная слабость, граничащая с дурновкусием», «сатира, считающая себя антиутопией». Впрочем, порою и эти замечания кажутся слишком мягкими. Нужно заметить, что русская «злободневная» литература производит весьма тяжелое впечатление разросшихся фельетонов, которые подобно сообщающимся сосудам переливают друг в друга однотипные образы и мысли. Конечно, при столь широком взгляде (от А. Кабакова до С. Доренко) следует говорить о несомненной стилистической неоднородности, однако если задуматься о самой тенденции, то она довольно точно определена в другой главе: подавляющее большинство этих писателей озабочены задачей «выражать важные, но не слишком сложные мировоззренческие идеи в необременительной для массового читателя форме».
Многочисленные выдержки из Жана Бодрийяра, призванные обозначить контекст, в большей степени демонстрируют начитанность Чанцева, чем действительную идейную общность и тем более влияние теорий французского философа на процессы, происходящие в современной русской литературе. Куда более близкими к этому пространству кажутся частые упоминания Виктора Пелевина, чьи художественные приемы намеренно или бессознательно вкрапляются в сюжеты едва ли не каждого второго из рецензируемых отечественных прозаиков. Однако если в 90-е годы подобная эстетика могла казаться чем-то новым и необычным, то в конце нулевых литературные методы политико-исторических капустников выглядят изрядно девальвированными и кажутся унылой ретрансляцией самих себя. Особенно печально это осознавать, размышляя о том, насколько иными были бы литературные тенденции, если бы на месте «пелевинского» дискурса оказалась, например, стратегия Саши Соколова (мастерски сформулировавшего в русском контексте и тему кривозеркалья новейшей истории). Может быть, при ином сценарии такие незаурядные стилисты, как А. Эппель или Н. Кононов, издавались бы более крупными тиражами, а большинство рецензируемых Чанцевым «антиутопий» оказались бы на полке рядом с детективами. Но так или иначе, главы «Литературы 2.0» о стилистически отточенных текстах И. Клеха, Л. Элтанг, А. Сен-Сенькова и А. Цветкова поистине кажутся глотком свежего воздуха на фоне описаний бесконечных сеансов видеосвязи между опричниками и государем, бодрых пенсионеров, поцелуями воскрешающих вождей, отважных детенышей лесовиков, спасающих из Чечни русских офицеров, коварных Красных Шапочек, сживающих со света своих бабушек-алкоголичек, и прочей пузырящейся нефти, разлитой в хрустальные фужеры.