Эти придирки были бы лишены оснований, если бы автор вообще не ставил вопроса об уместности тех или иных ассоциаций, а относился бы к ним так, как русские футуристы смотрели на опечатки, — то есть в любой форме приветствуя порождение новых смыслов. Однако едва ли Чанцев предлагает провести знак равенства между аргументированными сравнениями и произвольными читательскими галлюцинациями. Его, по-видимому, заботит проблема появления ложных декодирований, иначе он не обращал бы внимания на неуместность параллелей между Кузнецовым и Масодовым или Батаем и Райхом. Но, обозначив проблему, критика 2.0 тем не менее не задается вопросом, «когда и где давать волю, а когда и где ставить предел процессу неограниченной интерпретации» [23] .
Возможно, своеобразным противоядием, полезным для критики 2.0 , могла бы стать необходимость перманентного опровержения собственных аналогий — то, что Карл Поппер обозначил как фальсифицируемость . Часто подобный взгляд способен если не исправить искажения перспективы, то, как минимум, извлечь из них максимальную пользу для анализа. Пожалуй, наиболее фундированными в этом отношении в «Литературе 2.0» выглядят «японские» главы. Тут Чанцев явно оказывается на своей территории: в этих статьях все отсылки изящно аргументированы и не вызывают сомнений. Так, идея взглянуть на Мисиму через оптику японской истории выглядит более убедительной, чем попытка адекватно воспринять российский политический процесс через «злободневную» литературу. Большого интереса заслуживают внимательные комментарии Чанцева к исследованиям востоковедов Александра Мещерякова и Владимира Алпатова. И отдельную благодарность хочется выразить автору за этот пассаж о Мураками: «То, что со своим блеклым, космополитичным письмом он объявляется японским писателем № 1, — это действительно печально».
Однако надо указать на один эпизод, в котором, на мой взгляд, принципы критики 2.0 не просто кажутся спорными, но дают явный сбой и демонстрируют пределы своих возможностей. Текст «Большевистское тело и Божий дух», посвященный пьесам Андрея Платонова, размещен в заключительной части исследования Чанцева. То, что бросается в глаза при чтении, — это неуверенность и какая-то зыбкость проводимых здесь параллелей, будь то философия Федорова или реалии современности. Эту статью нельзя назвать неудачной, наоборот — перед нами добротная рецензия, однако кажется, что без нее книга практически ничего бы не утратила. Собственно, в этом и не было бы ничего симптоматичного (тем более для работы, позиционирующей себя как сборник статей), если бы в пространстве русской литературы Платонов не был более значимой фигурой, чем все рецензируемые в книге отечественные авторы вместе взятые. Этот писатель интересен прежде всего своей единичностью — тем, что он не вписывается в тенденции и оказывается ускользающим от аналогий, которые здесь не просто плохо помогают, но, как правило, совершенно излишни. Его произведения мало соотносимы с «коммуникативной» поверхностью культуры, скорее они прикасаются к тому, что предшествует семиотическим кодам и дает им возможность состояться. Привычные критерии в текстах Платонова неожиданно перестают работать на всех уровнях — языковом, сюжетном, идейном. Можно вспомнить высказывание Жака Деррида: «...некоторые тексты <…> намечают и выстраивают некую структуру сопротивления той системе философских концептов, которая вроде бы притязала на господство над ними, на их охват, будь то прямой, будь то через категории, ответвившиеся от этого философского основания, категории эстетики, риторики или критики...» [24]