Пределы интерпретации. Вопрос, который хочется задать, закрывая книгу Александра Чанцева, можно сформулировать так: в какой ситуации принцип литературных аналогий и поиска тенденций теряет свою власть? Нет, речь не идет об ошибочности рассматриваемого подхода, но о желании определить его пределы и осознать, что связи, которые существуют в искусстве, быть может, не ограничены сферой преемственностей, взаимовлияний и (бес)сознательных культурных перекличек. И едва ли это удастся осуществить без указания на исключительную важность рассматриваемого метода и продумывания поднятых им проблем. Впрочем, в этом случае сам вопрос можно адресовать не «Литературе 2.0», а всей традиции от Гегеля до Кристевой, неизменно определявшей значение исключительно через систему различий. Именно это объяснение единичного через системное парадоксальным образом ретуширует границы между «линейностью» и «дискретностью» в теоретической эстетике. Возможно, поэтому с номадологическими пассажами Делеза на страницах «Литературы 2.0» весьма органично соседствуют «консервативные» цитаты из Элиота.
Действительно, с каждым днем мы получаем все больше возможностей для анализа и сопоставления индивидуальных стилей, мы выстраиваем их в логические цепочки, находим точки их соприкосновений и переходов одного пути в другой. «Оглядываясь на прошлое, мы не отдаем себе отчета в том, что длительная ассимиляция превратила его для нас в нечто хотя и разнообразное, но в целом однородное, в силу чего Гюго оказывается по соседству с Мольером», — писал Марсель Пруст [25] . Но, возможно, именно эта видимая ясность, соблазняющая на немедленное согласие, заставляет отнестись к всеохватности сравнительных теорий и интертекстуальной коммуникации с предельной осторожностью.
Особенно отчетливо это сомнение ощущается при столкновениях с авторами, заставляющими почувствовать нечто туманное за привычными логическими цепочками. В пространстве «Литературы 2.0» таким автором оказался Платонов, чей язык заставляет поверить в возможность такого события, когда индивидуальный стиль в большой степени оказывается порожден внезапно прорвавшейся внутренней силой, а не вытекает из предшествующего развития литературы. Однако в книге Чанцева есть превосходный текст о другом авторе, если не единичном, то во всяком случае стоящем особняком от традиции, но при этом пребывающем в загадочном диалоге с ней. Это статья об Эрнесте Юнгере, отличающаяся не только по стилю изложения, но и по степени (не)подчиненности анализа аналогиям и тенденциям. И кажется, именно глава «Прозрачные слова» указывает на то, что критика 2.0 не ограничена принципами, заявленными автором в начале книги.
Анатолий РЯСОВ
[18] Де та ЁмперЁя подЁлася, де зникла? / Лише будинки давнЁ, комЁтатськЁ, / Нагадують вельможних ЕстергазЁ / <...> А Тиса тихо плине, зеленава, / Роздвоюючи Сегед бароковий» («Луйтра в небо», стр. 160).
Ч а н ц е в А. В. Бунт красоты. Эстетика Юкио Мисимы и Эдуарда Лимонова. М., «Аграф», 2009.
[19] Пожалуй, единственной par excellence неполиткорректной главой является «Побег в отель „Будущее” в униформе тюремщика» о книге А. Ленель-Лавастин «Забытый фашизм», в которой за оболочкой научной беспристрастности обнаруживаются ультралиберальные слоганы.
[20] См. выпуск программы Виктора Ерофеева «Апокриф» — «Постмодернизм как стиль жизни»: <http://www.tvkultura.ru>.
[21] Ж и ж е к С. Возвышенный объект идеологии. М., «Художественный журнал», 1999, стр. 40.
[22] Б а р т Р. S/Z. М., «УРСС», 2001, стр. 106.
[23] Э к о У. Роль читателя. Исследования по семиотике текста. СПб. — М., «Симпозиум», «Издательство РГГУ», 2007, стр. 47.
[24] Д е р р и д а Ж. Позиции. М., «Академический проект», 2007, стр. 83.