— Завтра во сколько за тобой заехать? — спрашивает Азер. Во время ужина мы незаметно перешли на «ты».
— Часов в десять.
— Какие планы?
— Город. Первый день — город. Я здесь в первый раз… Надо войти… Хотя бы общее представление…
— Закажи завтрак на полдесятого.
Короткое прощание с Азером — и я остаюсь один.
На миг меня прожигает острое чувство заброшенности, как будто я отстегнул свою систему жизнеобеспечения от космического корабля и на несколько часов остался один в космосе.
Потом обменник, курс доллара. За сто долларов мне дают восемьдесят манатов. Манат, следовательно, стоит столько же, сколько евро. Он обеспечен нефтью, как евро — европейской культурой.
Сегодня то и другое равноценно на весах мирового рынка. Есть над чем поразмыслить.
Чувство одиночества в большом городе сводимо к простой вещи: некому позвонить, услышать знакомый голос, сказать «привет». Некуда поехать, ибо нет той двери, за которой ждет тебя друг, готовый ее распахнуть и сказать: «Заходи». Нельзя вообразить себе даже коротенького разговора в духе: «Здравствуй» — «Прощай». В таком раскладе есть, по крайней мере, отзвуки былой драмы, мука или исчерпанность прежних отношений — но не немота во все стороны, насколько хватает… нет, не глаз. Сердца, что ли. Сердцу ничто не отзывается…
Когда я вышел из обменника, накрапывал редкий дождь. Безлюдно. Сбоку — крепостная стена. Вокруг из земли, будто из иллюминаторов, вырывается свет. Лампы подсветки. Деревья. Это, значит, я в саду… Внезапно до меня доходит: я в комендантском саду у стен Старого города — Ичери Шехер. Мне повезло… Не торопясь, постепенно входя во вкус и в конце концов смакуя каждый шаг (из зимы, из снежной каши и скользкого льда вырваться на чистый асфальт — и сразу ощутить легкость хода — о!), я направился к воротам. Удивительно все же, как пусто вокруг. Отвык от такого ощущения. В Москве так уже не бывает.
Было еще совсем не поздно: наверно, девять по Москве, здесь, соответственно, десять. Ни плана города, ни карты у меня не было. Чтобы не заблудиться в узких улочках Ичери Шехер, я выбрал самую широкую и прямую улицу, пошел по ней. Свет редких фонарей и настенных ламп, стилизованных под нефтяные светильники — чирахи, ложился на булыжники мостовой то серебряной, то золотистой паутиной. Кое-где в окнах горел свет. Здесь жилье явно было элитным, и окна казались задраенными. Пару раз я видел вывески сувенирных магазинов. Вывеску отеля. Старый город был комфортно обустроен и напоминал скорее хорошо продуманный туристический объект, чем настоящий восточный город — темные ночные, густо заселенные людьми лабиринты старой Бухары. Вынесенные наружу кондиционеры и пластиковые водопроводные трубы сильно портили ощущение подлинности старины. Потом я увидел черный провал, боковой проход, уходящий в темноту, и немедленно шагнул туда. Ощущения опасности не было. Я чувствовал это очень хорошо: тем вечером в городе не было никакой опасности для меня. Город был ко мне благорасположен. В конце темного прохода оказался двор, завешанный постиранным бельем на веревках. На стене, вымазанной чем-то белым, чернела стрелка, рядом была надпись, сохранившаяся с советских времен: «Лепка». Кружок лепки для детей. Теперь его и в помине нет, конечно.
Канализационные трубы были выведены прямо на стену. В них булькала вода. Видимо, их провели недавно. Высоко в небе, зацепившись за ветку дерева, болтался кусок полиэтилена, отражая то красный, то зеленый отблески. Жизнь была близко, жизнь готова была проявиться, пробиться наружу, ко мне: скрипнула затворяемая дверь, за окном послышался женский голос… Я постоял в углу двора. Никто так и не появился. Я настроил аппарат на режим ночной съемки и сделал первый кадр. Вернул режим просмотра, чтобы увидеть, что я снял в этом дворе, и вдруг вздрогнул: в темном правом углу кадра стояла девушка. Та девушка из самолета. Я быстро оглянулся: никого не было. Ни вздоха. Ни дуновения. Посветил голубоватым экраном дисплея туда, в темный угол. Слабый свет лунными дольками отразился в кошачьих глазах, кошка шмыгнула куда-то и растворилась в темноте. Я сделал несколько шагов, прозвучавших неестественно громко. Двор был замкнут, девушке некуда было бы отступить, разве в проем приоткрытой двери за ее спиною…