Когда он переставил машину, мы стали спускаться меж живописных камней и все того же цветущего белым с розовым кустарника.
— Послушай, — сказал Азер, который не воспринял наше вчерашнее приключение как предупреждение и вновь оказался в любимых легких ботинках, весьма мало подходящих для горных приключений. — Но если мы упремся во что-нибудь такое… Если там, внизу, обрыв — мы не пойдем?
— Давай не принимать необратимых решений, — милостиво согласился я, окрыленный тем, что, как бы то ни было, нас двое. — В случае чего мы просто вернемся назад.
— Вот и хорошо, — сказал Азер и замолчал.
Я прыгал с камня на камень, пытаясь найти тропинку, которая на обратном пути привела бы нас назад к машине. Тропинки не было, но временами мне удавалось обнаружить проходы среди завалов камней, а заодно и запомнить (и сфотографировать) некоторые камни как ориентиры.
— Отара, — вдруг без выражения сказал Азер. — Видишь?
Я посмотрел на гору. Нет, я не видел. Чуть подернутые зеленой травкой склоны. Бурые разрезы балок. Пожалуй, чтобы попасть на выбранную мною «спину», придется сначала войти в ближайшую балку, а потом уже — если Бог даст — выкарабкиваться из нее на склон.
— А где эта отара? — спросил я. — Так далеко я не вижу. Мы будем подниматься вот здесь, по этому склону. А она?
— Идет прямо навстречу нам, как раз по этому склону. Овцы — как белые точки. Видишь?
— Нет, — сказал я.
В это время порыв ветра донес до меня собачий лай.
— Собака, — без выражения констатировал Азер. Потом, послушав, добавил: — Две.
Я похолодел.
Сторожевые псы.
Страшные кавказцы, которым пастухи даже мяса не дают, кормят мучным взваром — называется по-азербайджански «ял», — чтоб не привыкли к крови и не порезали ненароком половину стада и самого хозяина.
Если бы Азер не продолжал спускаться, я бы остановился. А может быть, повернул бы назад. Скрывать нечего: есть породы собак, которых я смертельно боюсь. Туркменские безухие овчарки и кавказцы — полудикие сторожа стад — внушают мне ужас.
В это время мое ухо различило человеческий голос.
— Там люди! — попытался утешить себя я.
— Один человек. Кричит собакам. Видишь собаку?
— Нет.
— Во-он. Белая. Она уже нас заметила.
Не скажу, что все это приободрило меня, но Азер не выказывал ни малейших признаков страха, и я, загипнотизированный его героизмом, следовал за ним.
Мы давно уже спустились со своей горы и теперь действительно, чтобы вылезти на склон, ведущий к вершине, по которому на нас надвигалась отара, вынуждены были войти в глубокую балку с голыми склонами из серой и бурой глины. На ходу Азер подобрал с земли острый камень, взвесил в руке, подобрал другой.
— Ты тоже возьми.
Я послушно поднял камень, показавшийся мне немного похожим на первобытное рубило.
— Жаль, нету ружья, — сказал я.
— У меня был друг. Он ходил в горах с ружьем, — отозвался Азер. — Когда собака бросилась, он выстрелил. И даже попал. В зубы. Но она все равно достала и порвала ему горло.
Липкое дно балки. Липкие от пота руки, сжимающие камень.
— Если она бросится, — сказал Азер, — закрой рукой горло и подставь ей локоть. И когда она укусит — не вырывай! Иначе порвешь себе вены, я тебя даже до машины не дотащу. Просто бей ей камнем в ухо. Или в нос. Пока она не отвалится. После этого она уже к тебе не подойдет…
— Знаешь, — попросил я, — если что — станем спина к спине. Я боюсь собак. К тому же эти истории… А ты?
— А я почему-то не верю, что мне суждено умереть из-за какой-то собаки, — беспечно сказал Азер. — Что-нибудь другое, но только не это. И собак я не боюсь.
Почему-то эти слова в последний миг поддержали меня.
Почему я написал «в последний миг»? Да потому, что мы прошли по балке до конца и теперь нам надлежало вскарабкаться туда, где нас поджидали псы.
Как мы вскарабкались, я не помню. Помню, что, когда мы очутились на склоне, у нас было время, чтобы несколько раз притопнуть ногами и обить с обуви килограммы навернувшейся на ноги глины. Ну, может, две секунды. А потом появилась она.
Не буду описывать всего, да всего и не упомнишь. На мое счастье, это оказался не дикий кавказец, заросший вонючей шерстью, которую даже волки не могут прокусить — давятся. Пес был меньше и гораздо красивее — густая, но не слишком длинная белая шерсть в рыжих и черных пятнах, упругая грация движений. Он остановился наверху седловинки, посмотрел на нас и без рыка, без лая молча бросился. Мы прижались друг к другу — спина к спине. А дальше началось! Пес кругами носился вокруг нас, осаживая грозным и частым лаем и скаля пасть, обнажал белые, блестящие, как ножи, зубы. Потом он отошел и остановился метрах в двух. Под блестящей, холеной шкурой бугрились молодо играющие мышцы, шерсть на холке то опадала, то снова вставала дыбом. Потом он зарычал и гавкнул на меня, и хотя я не выпустил из руки камень, жуткая слабость неминуемо надвигающейся смерти окатила меня. Задние лапы пса стали нервно отшвыривать назад комья земли.