Он жил в мире, который в конце концов чуть было не пришиб его. Со-вер-шен-но равнодушно.
К этому оказались причастны все: он сам, друзья, враги, женщины, с которыми, в интересах бизнеса, приходилось иметь дело…
И он понял, что больше не хочет.
Решил попробовать пожить в параллельном мире. Где все устроено по-другому. В Германии это ему удалось. И в Азербайджан он вернулся, только чтобы устроить маму, которая печет ему пирожки, — отправить то ли к брату в Батуми (там у брата ресторан), либо к сестре в Канаду.
— В общем, устроился на такую работу, где платят немного, зато все ясно: приезжают журналисты — работаешь с ними. Никакой грязи. И никакого бизнеса. А сам просто ждешь, когда можно будет свалить отсюда. Теперь ты понял?
Я был потрясен. Я всегда чувствовал в Азере человека, много повидавшего в жизни и хорошо знающего людей. Но такого экзистенциального поворота я не ожидал.
Причем он сказал все это на подъезде к Баку, в марте 2010-го, когда в Германии все еще было хорошо: следовательно, он был уверен, что уедет. Ведь премьер-министр Германии Ангела Меркель еще не заявляла о категорическом крахе мультикультурной политики, что означает, что въезд любого турка или азербайджанца в Германию нежелателен. И следовательно, он не может быть ни в чем решительно уверен теперь, мой друг Азер.
Вот ведь странно устроен мир.
IX. ФИКРЕТ
Проснулся в семь: слишком рано после такого дня, как вчерашний.
И тем более рано для дня сегодняшнего. Последний день командировки. Обратный билет я нарочно заказал на самый поздний рейс. Сегодня мы с Азером договорились ехать на Апшерон. Но Азер приедет только в десять. И я не знаю, как отреагирует на нашу инициативу его начальство. Я откинул одеяло и подошел к окну. Совсем недавно взошло солнце и тут же нырнуло в облака над морем, пронзая их то тут, то там прохладным серебристым светом. Нижняя кайма облаков, еще насквозь просвеченная солнечными лучами, светилась особенно ярко и красиво. Вдалеке отчетливо виднелись портовые краны и несколько строящихся небоскребов. Первое утро без дождя.
Я потрогал кроссовки, пристроенные мною на кресле под кондиционером после того, как вчера вечером я, как археолог, буквально извлек их из двух комков бесформенной серой глины. Оставшиеся на коже разводы напомнили мне о нашем подвиге. Я добился-таки своего: мы наконец столкнулись с реальностью. Вероятно, такое столкновение и должно было быть брутальным: я еще слишком мало знал об этой стране, о ее людях, обо всем, что окружало меня и пряталось от меня. Поэтому я не мог столкнуться с реальностью на уровне более тонких смыслов. Но зато вчера у меня появился друг. Друг, который за меня готов был рисковать своей жизнью. На грани жизни и смерти обнажаются самые сущностные и сокровенные стороны реальности. За это мы заплатили возможностью взглянуть на мир без завес — во всей его божественной красоте. Но главное: у меня появился друг.
А все, что было до этого, было просто нарезкой недоделанных видеоклипов: аэропорт, автомобиль, эта гостиница со странным названием «Yaxt Club» и этот уютный номер, имитация европейского завтрака, президентская яхта у пирса, да и сам этот город, который так и остался для меня каким-то промельком или видом вот в это окно. Я едва-едва успевал приземлиться в нем, чтобы сделать несколько самостоятельных шагов в направлениях, мне неизвестных, легко стирающихся в памяти, зарастающих тьмою или светом других путей, перекрестков, улиц, бутиков, звуков диско, пульсирующих в неизвестной дискотеке в неизвестной точке ночного города…
Реально я запомнил всего несколько мгновений, иногда кстати запечатлевшихся на флеш-карте моего фотоаппарата: эту девушку в темном дворе, девушку, которая так и осталась для меня тайной, какой-то вечной приманкой, являющей себя то в одном, то в другом образе; ребят, торгующих гранатовым соком на рынке, допотопный чугунный пресс, закручивающийся, как тиски, сбегающий в желобок сок, живой, живительный, пенистый от свежести и избытка, и гранатовый жом, бледно-розовый, в нескольких заполненных с верхом картонных коробках, и еще эти люди в дальних рядах — какие-то исконные праведники, с загорелыми крестьянскими руками, — они продавали домашний сыр в овечьих желудках. Вот почему-то именно это запомнилось, отпечаталось в памяти: серый, затушеванный не то туманом, не то дождем рассвет над морем, странные превращения со мной в пире Хасан, появление Эмиля; мгновенное узнавание в нем «своего»; какой-то доверительный тон нашей короткой прогулки по Дворцу ширваншахов, темный двор редакции, потом — компьютер, фотоархив, с головой выдающий влюбленность Эмиля в природу гор, камня, глиняных и грязевых потоков, его зачарованность цветом, фактурой, просто — его зачарованность…