Пока администратор закрывает изнутри двери магазина, я обращаюсь к тем, кого хорошо знаю: Оля, в этой зеленой кофте со стразами ты — словно безжалостное насекомое; сейчас еще не зима, просто накинь халат, и пойдем куда-нибудь к людям! Василий, сними этот пиджак со словом “megapolis” на подкладке, вышитым золотой нитью; для других сельская местность не менее уютна, чем твоя квартира на Арбате; примерь рваную телогрейку, и давай, что ли, подумаем о людях, ведь они — самое главное, что у нас есть!
И давайте все вместе займемся спортом, начиная с ближайших выходных, — вы почувствуете себя лучше: в снах не надо будет так часто решать задачи с условиями в виде утрат, порозовеют щеки, урегулируются месячные. Правда, от физической нагрузки слегка отупеете, но и это пойдет на пользу: нужно быть малость идиотом, чтобы сделать правильный выбор в потоке бесконечного выбора.
В конце концов, позволить себе одеться бездумно или вообще “никак” — роскошь в муниципальном мире. И в природе этой роскоши заключено то, что мы напрасно утаиваем от самих себя — чувство родства с третьестепенными приметами времени, кроме которых, по сути, нет больше ничего, ведь явления первой величины доживают последние промозглые деньки в лживых обещаниях и риторических фигурах.
Весь двадцатый век наиболее психически здоровые люди старались на одной невозмутимой интонации говорить и про покрой одежды, и про стать загорелого торса, и про абортивный материал, и закоулки для развития в себе такого чудесного отчуждения современник может отыскать в любом районе Москвы. Достаточно развить наблюдательность. Главное, чтобы поблизости не горела помойка, не велись дорожные работы и не шумела пьяная компания.
Если не верите в действенность этого способа стать по-настоящему независимым, просто наденьте что-нибудь похуже — отыщите в секонд-хенде обноски поубедительнее — и выйдите ближе к полуночи на пустырь возле Окружной железной дороги.
Закройте глаза, прислушайтесь к протяжному гудку поезда (этот камертон совсем не изменился за двадцать лет), затем резко вдохните носом, медленно выдохните ртом — и вы осознаете, что стихийный вещизм остается главной добродетелью; если же пристрастно почитать свежие новости на основных веб-ресурсах, станет ясно: листья в лужах опять не успеют догнить и во время первых заморозков дружно войдут в состав льда.
Что заставляет меня заниматься спортом, то есть двигаться? Не имеет значения. Важнее понять, что заставляет вглядываться в темноту, чувствуя кожей, как в радиусе нескольких десятков километров беззвучно перемещаются в поисках стиля миллионы жителей города — голые женщины и мужчины, чужие женщины и мужчины. И пускай сквозь мутное начало двухтысячных знакомо светят подиумные софиты восьмидесятых, однако рассчитать свой образ стало сложнее, чем вычислить в точных цифрах остаток собственной жизни.
Я возвращаюсь уже в темноте, шагая по аллее почти наугад, но вот еще немного — и мелькают огни квартала за деревьями, а к запахам леса примешивается вонь бытовых отходов и сгоревшего бензина. Проходя мимо одного из домов, я вижу за окнами первого этажа комнату, в которой ничего не изменилось с момента окончания “холодной войны” и прихода Джанфранко Ферре в “Christian Dior”. В комнате — какие-то молодые люди, двое. Возможно, муж и жена. Не в опасности ли они? Важно помнить: если время привязано к люстре, мебели и фактуре обоев, ни одна страховая компания не обережет жильцов от известных исторических бед.
Ход времени глубинно соотнесен с пантеоном старых вещей. Иногда мне кажется, что если чрезмерно заиграться в переодевания, то, например, снова нахлынет экономический кризис 1990 года, в Москве начнет работу XXI съезд ВЛКСМ, и уши Василия вытянутся, покрывшись с внешней стороны шерсткой (чтобы он лучше слышал и не мерз), а Оля станет шоколадной от загара валютной проституткой времен президентства Михаила Горбачева — и свободный, естественный русский прикид превратится в самодовольный европейский симулякр, давно не воспринимаемый никем всерьез.
Не допустите этого, проявите интуицию и сдержанность, присмотритесь к полоскам на спортивных штанах человека, идущего вам навстречу осенним вечером, и представьте, что ваш страх — это слово из пепельных букв, насыпанных руками автора с помощью некоего подобия кондитерской воронки и горсти кремационного праха. Вот подул холодный ветер со стороны замусоренного парка, в соседнем дворе на крышу автомобиля упала сухая ветка, завыла противоугонная сигнализация, вот принято решение обойти лужу слева, а не справа, и наше развеянное слово уже не распознает никто.