В общем, именно Путин стал тем самым человеком, появление которого можно было предсказать еще полтора года назад, когда авторы этих строк обещали со страниц газеты “Русская мысль” (1998, № 4251, 24 декабря): “Есть такой человек, и его не знает никто”. Казавшийся предельно узким круг претендентов на власть не мог не быть разорван — но столь же важно, что он и не вышел за рамки действующего политического класса.
Кардинальное отличие Путина от Ельцина в том, что он как “первое лицо” был не избран, но исключительно “призван”. Исходя из демократических представлений об избирательных технологиях, в августе прошлого года все ведущие политики и политологи посчитали, что “назначение” Ельциным преемника было чудовищной ошибкой. Поддержка кого бы то ни было “демократическим”, но крайне непопулярным президентом могла восприниматься исключительно в качестве “гири”, которая не пойми за какие провинности прикована к ноге нового фаворита. Однако так ситуация выглядит, если предполагать, что Россия является страной с “демократическим архетипом”.
Очень вероятно, что полное общественное равнодушие к “неизвестности”, которая на рациональном уровне отождествляется с Путиным в большей мере, чем с кем-либо иным из влиятельных российских политиков, тем и объясняется, что на глубоком уровне Путин именно “призывался” — “приди и володей нами”. Даже в условиях скоротечной кампании общество при желании могло бы потребовать и получить внятное представление о “поствыборных планах” нового президента. А значит, такое положение вещей устраивало абсолютное большинство граждан России — устраивало постольку, поскольку большая определенность в предвыборной позиции Путина смогла бы всерьез отпугнуть многих его сторонников.
Избрание Ельцина на пост президента и в 1991, и в 1996 году было демократическим не только по букве, но и по духу. До полудня 31 декабря 1999 года большинство населения России пусть смутно, но ощущало свою личную, персональную ответственность за все, что происходит в стране: несмотря на кампанию “Выбирай сердцем”, выборы Ельцина, почти в открытую называвшегося “меньшим злом”, носили рациональный характер — люди “выбирали головой”. Но за прошедшие с последних выборов четыре года настроения в обществе переменились: люди устали от ошибок власти, ощущаемых в той или иной мере как свои собственные. Вот им и захотелось окончательно переложить ответственность на власть. И чем слабее, болезненнее, бессильнее становился Ельцин-человек, тем менее демократичным и более “самодержавным” становился характер и его личной власти, и системы власти вообще. Последние месяцы ельцинского правления наглядно проявили “дуализм” новой российской власти — власти фактически “демократической”, возникшей на основе народной воли, но и власти “зарамочной”, самодержавной.
Голосовавшие за Путина, даже самые искренние его сторонники, “за Путина не отвечают”: президентские выборы стали не проявлением “власти народа” (которой по форме и сути является всенародное волеизъявление), но “делегированием власти”, “отказом от власти” в обмен на “чистую совесть”, на возможность “подчиняться силе”. Сила при этом не обязательно означает “насилие”, а направление ее приложения может быть сколь угодно верным и справедливым; реальностью сегодняшнего дня является обязательность “принуждения”, которую должна реализовывать верховная власть. Не связанный обязательствами ни перед политической элитой, ни перед народом, “призвавшим” его, Путин, в отличие от Ельцина, является царем “в полном объеме”, настоящим единоличным властителем страны. Но для того, чтобы стать президентом, Путину придется отказаться от безграничной власти, которая оказалась у него в руках, причем такой отказ может быть исключительно его личным и свободным решением: народ, “электорат”, как его величают, отказался от “права голоса”, от участия в управлении страной. Вопрос теперь в том, захочет ли Путин вернуться к системе, когда вершителем судеб является народ, а не первое лицо, и захотят ли люди снова сами отвечать за свою жизнь.